Мои цитаты из книг
И как головы у них были разные, так и мнения у них были разные. Один лагерь кивал головой на восток, другой лагерь кивал головой на запад. А если кивали друг другу, то лишь для того, чтобы стукнуться лбами и разбить друг другу головы. И потому они никак не могли вместе заниматься делами страны. В одном только они сходились - каждый лагерь говорил, что все несчастья державы происходят исключительно из-за другого лагеря. И если бы автор этих строк не опасался сказать лишнее, он сказал бы, что в этом и те и другие были правы.
В этом сборнике рассказов крупнейший представитель еврейской литературы на иврите, нобелевский лауреат Шмуэль-Йосеф Агнон (1888–1970) предстает тонким психологом и едким сатириком, выдумщиком фантастических историй и глубокомысленных аллегорий, исследователем кафкианских лабиринтов современности. Однако везде это один и тот же мастер, который черпает вдохновение из тоски по утраченному миру еврейского прошлого с его теплой коллективностью, освященной традицией и привычным, устойчивым порядком...
...с книгой, которая доставляет людям удовольствие, нельзя обращаться как с хламом, даже если она обветшала.
В этом сборнике рассказов крупнейший представитель еврейской литературы на иврите, нобелевский лауреат Шмуэль-Йосеф Агнон (1888–1970) предстает тонким психологом и едким сатириком, выдумщиком фантастических историй и глубокомысленных аллегорий, исследователем кафкианских лабиринтов современности. Однако везде это один и тот же мастер, который черпает вдохновение из тоски по утраченному миру еврейского прошлого с его теплой коллективностью, освященной традицией и привычным, устойчивым порядком...
...рисуется мне история некого еврея, который вот так же хотел переехать в Страну Израиля и тоже не имел той тысячи лир, которую нужно предъявить властям, чтобы получить разрешение на въезд. Были у него жена, и сыновья, и дочери, и скитался он с ними по белу свету несколько лет, пока добрались, наконец, до Страны Израиля, а тут пограничники не впустили их. Упали они на землю перед пограничными воротами и плакали. А потом усталость взяла свое, и они задремали. Поднялись окрест них деревья, и укрыли их от сторонних глаз, и они спали, сколько спалось. И вот просыпаются они, и отец говорит сыну: "Возьми монету и пойди купи хлеба". Тот идет и видит: вокруг люди пашут и сеют, и нигде ни одного пограничника и ни одного солдата. Он возвращается и рассказывает отцу. Тот берет жену и всю семью и идет с ними в Страну. А люди в Стране смотрят на них с удивлением - ведь они думали, что все изгнанники давно уже вернулись и не осталось в изгнании ни одного еврея. И этой семье сразу же выделяют жилье, и продукты, и поле, чтобы пахать и сеять. Этот человек начинает доставать мелочь, что у него была, чтобы им уплатить, а ему говорят: "Это что за железки?" Он говорит: "Железками вы это называете? Да будь у меня тысяча таких железок, я бы уже давно жил среди вас". И тут все вокруг начинают смеяться: "Из-за этих железок не давали евреям войти в Страну?! Как же глуп был тот мир, если из-за железок и бумажек так мучили человека!"
В этом сборнике рассказов крупнейший представитель еврейской литературы на иврите, нобелевский лауреат Шмуэль-Йосеф Агнон (1888–1970) предстает тонким психологом и едким сатириком, выдумщиком фантастических историй и глубокомысленных аллегорий, исследователем кафкианских лабиринтов современности. Однако везде это один и тот же мастер, который черпает вдохновение из тоски по утраченному миру еврейского прошлого с его теплой коллективностью, освященной традицией и привычным, устойчивым порядком...
Если бы вы прислушались, говорил он, к песне верблюжьих шагов в пустыне, по ночам, в песчаную бурю, вы сразу поняли бы, что по сравнению с ней вся ваша так называемая молодая поэзия — не более чем скрип несмазанной двери. Свои стихи Дорбан писал в этом ритме верблюжьих шагов, и человек, который никогда не слышал, как шагают верблюды, не смог бы уловить поэзию и в стихах самого Дорбана.
В этом сборнике рассказов крупнейший представитель еврейской литературы на иврите, нобелевский лауреат Шмуэль-Йосеф Агнон (1888–1970) предстает тонким психологом и едким сатириком, выдумщиком фантастических историй и глубокомысленных аллегорий, исследователем кафкианских лабиринтов современности. Однако везде это один и тот же мастер, который черпает вдохновение из тоски по утраченному миру еврейского прошлого с его теплой коллективностью, освященной традицией и привычным, устойчивым порядком...
Скажу вам по секрету: все эти книги в моих шкафах — не для чтения, а для отвода глаз. В действительности я поставил их для самосохранения — пусть люди рассматривают эти книги и говорят о них, это избавит меня от необходимости выслушивать их мнение о тех книгах, которые пишу я.
В этом сборнике рассказов крупнейший представитель еврейской литературы на иврите, нобелевский лауреат Шмуэль-Йосеф Агнон (1888–1970) предстает тонким психологом и едким сатириком, выдумщиком фантастических историй и глубокомысленных аллегорий, исследователем кафкианских лабиринтов современности. Однако везде это один и тот же мастер, который черпает вдохновение из тоски по утраченному миру еврейского прошлого с его теплой коллективностью, освященной традицией и привычным, устойчивым порядком...
«Капитанская дочка» — загадка при полной ясности горизонта. Как говорит Игорь Смирнов, нет ничего более призрачного, чем прозрачность смысла. В прозрачную пушкинскую прозу ныряешь, как в бездонную глубину, чтобы никогда уже оттуда не подняться. Пушкин кажется понятным, как в кристально прозрачной воде кажется близким дно на бесконечной глубине. Сам стиль несет в себе черты какой-то полной экзистенциальной просветленности и одновременно волнующей недосказанности. Пушкин уступил свой голос автору семейных записок. Но Гринев дан — не в изложении идей и добытых знаний, а в прохождении какого-то пути, приобретении необходимого опыта, который проделан с абсолютным ощущением того, что на кон поставлена жизнь.Лекция 8 ''Капитанская дочка'', или Пушкин - символист''
Этот курс был прочитан на философском факультете РГГУ в 2003–2004 годах. Но «Лекции по философии литературы» — не строгий систематический курс, а вольные опыты чтения русской классики — Пушкина, Толстого, Достоевского с точки зрения неклассической философии, и одновременно — попытка рассмотрения новейшей литературы XX века (от Анненского до Набокова) в рамках единства Золотого и Серебряного веков.
Книга чистосердечно для всех, кто интересуется русской литературой.
Вообще Бахтин - это рождение клиники из духа музыки. Каждая сигара чем-то напоминает Черчилля, гиря - мошонку, а трамвайная перебранка - Бахтина. Как остроумно заметил один московский философ, Бахтин - это русские идеи на немецком бензине. И на Достоевском он сжег его немало.
Сформировавшийся в 1920-х годах и вошедший в обиход только в 1960-е, Бахтин за экспроприацию чужого слова. Текст для него - не слово, а преодоление его. И то, что одному кажется блаженным наследством, другому мерещится чужим и опасным господством. У текста как бы всегда нарушена ортопедия. Никогда не прямохождение и уверенность слова, но оглядка и реакция на другое говорение. Борьба с навязанными авторитетами оборачивается страхом собственной неполноценности и неподлинности.
Бахтин был абсолютно глух к поэзии. Равнодушен к Пушкину, совсем не понимал Толстого и очень специфически понял Достоевского. Бахтинский герой не может самоопределиться - не определившись относительно другого.
Этот курс был прочитан на философском факультете РГГУ в 2003–2004 годах. Но «Лекции по философии литературы» — не строгий систематический курс, а вольные опыты чтения русской классики — Пушкина, Толстого, Достоевского с точки зрения неклассической философии, и одновременно — попытка рассмотрения новейшей литературы XX века (от Анненского до Набокова) в рамках единства Золотого и Серебряного веков.
Книга чистосердечно для всех, кто интересуется русской литературой.
Такие вопросы, как «Случай или судьба?», «В чем смысл жизни?», «Бесконечна ли вселенная?» и бездна подобных, — по сути обывательские. Эти квазиметафизические вопросы щекочут ноздри, внушают нам нечто возвышенное и делают причастными. Эти вопросы — менее всего свидетельства ума, они симптомы. Чего? Да вот этой потемкинской деревни собственного существования, когда снаружи риторика предельного мышления, а внутри безобразная пустота бессмысленности. Гершензон прав, полагая, что русскому человеку внутри себя нечего делать.Лекция 8 ''Капитанская дочка'', или Пушкин - символист''
Этот курс был прочитан на философском факультете РГГУ в 2003–2004 годах. Но «Лекции по философии литературы» — не строгий систематический курс, а вольные опыты чтения русской классики — Пушкина, Толстого, Достоевского с точки зрения неклассической философии, и одновременно — попытка рассмотрения новейшей литературы XX века (от Анненского до Набокова) в рамках единства Золотого и Серебряного веков.
Книга чистосердечно для всех, кто интересуется русской литературой.
Прав был Бердяев, говоря, что дух Христов в «Легенде о Великом инквизиторе» схож с духом Заратустры. Что такое Великий инквизитор? Тот, кто сделал людей счастливыми. Лишил свободы во имя счастья. А Христос дорожит человеческой свободой больше счастья. Высшее достоинство земного существа требует права на свободу, то есть на страдание. Человек — трагическое существо, распластавшееся между двумя мирами. И для трагического существа, заключающего в себе бесконечность, окончательное устроение, покой и счастье возможны лишь путем отречения человека от свободы (а это другое имя для образа Божьего в нас). Избежать зла и страдания можно только ценой отрицания свободы. Свобода и есть страдание.
Итак, страдание. Подпольный парадоксалист Достоевского утверждал, что страдание — единственная причина сознания. Но то же можно найти и у Пушкина: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Здесь каждое слово — экзистенциал: Я, жизнь, воление, мысль и страдание. Мышление и страдание — не два отдельных состояния. Страдание — не до мысли, а вместе с ней. Страдание может существовать только как непосредственное сознание самого себя.Лекция 10. Достоевский, Арто и русское юродство.
Этот курс был прочитан на философском факультете РГГУ в 2003–2004 годах. Но «Лекции по философии литературы» — не строгий систематический курс, а вольные опыты чтения русской классики — Пушкина, Толстого, Достоевского с точки зрения неклассической философии, и одновременно — попытка рассмотрения новейшей литературы XX века (от Анненского до Набокова) в рамках единства Золотого и Серебряного веков.
Книга чистосердечно для всех, кто интересуется русской литературой.
Еще Достоевским было вскрыто, что свобода, переходящая в своеволие, ведет к злу, зло — к преступлению, преступление со всей внутренней неизбежностью — к наказанию. Наказание подстерегает человека в самой глубине его собственной природы. Зло — не внешняя сила! Лекция 10. Достоевский, Арто и русское юродство.
Этот курс был прочитан на философском факультете РГГУ в 2003–2004 годах. Но «Лекции по философии литературы» — не строгий систематический курс, а вольные опыты чтения русской классики — Пушкина, Толстого, Достоевского с точки зрения неклассической философии, и одновременно — попытка рассмотрения новейшей литературы XX века (от Анненского до Набокова) в рамках единства Золотого и Серебряного веков.
Книга чистосердечно для всех, кто интересуется русской литературой.