Только что он - настоящий принц на белом коне, а в следующую секунду - невыносимый козёл.Да у него характер еще сложнее, чем мой. (с.) Ари о Люциане
- Сбавь обороты, Росси, - перебил он мою подругу. - Я сдержал слово. Ты потребовала от меня пообещать, что я не расскажу Ариане, кто я или кто вы такие. Помощь ей в самостоятельном "расследовании" никогда не обсуждалась.
- Ты просто переврал слова.
- Я всегда такой, рыжая. В следующий раз четче формулируй условия, когда заключаешь сделку с демоном.
- Хуже, чем я, - прошептал он. Ещё один шаг. Мне было тяжело дышать. Черт, моя грудь предательски поднималась и опускалась, а я не могла это даже замедлить. Пальцы Люциана погладили пощеке. Он понизил голос:
- А так как я вижу, как ты на меня реагируешь, я всеми силами буду избегать их знакомства с тобой. Для этого я слишком ревнив.
— Эт оччнь подло! — я широко зевнула. — Мел сказала, ты должн за мной прсматривать, а не спаивать!
— Поверь мне, малышка, мы бы занялись здесь совсем другими вещами, если бы я за тобой не присматривал!
Пока ты сражаешься со своими чувствами, ты не можешь сражаться ни с кем другим.
Я стремился туда, как стремятся к острову во время шторма. Собственно, этим словом Лихачёв наш Отдел и называл. Спасая от ареста нашего коллегу, имевшего неосторожность переписываться с Солженицыным, он сказал ему: «Вы не понимаете, что живёте на острове».
Личная история в определённой степени повторяет историю всеобщую, и время в нашу жизнь входит не сразу. Детское время — совершенно особое, оно не похоже на взрослое. Это совсем другое время. Оно вязкое, почти неподвижное, почти не время ещё, в нём нет главного свойства времени — необратимости.
Машинистка — одно из редких обозначений профессии, которое существует только в женском роде, потому что машинист — это нечто совсем иное. Я знал только одного мужского представителя этого ремесла, профессионала высочайшего класса. Это был знаменитый петербургский поэт андеграунда Евгений Вензель, печатавший диссертации всему Пушкинскому Дому.
Интересный разговор о пишущей машинке состоялся у меня с Андреем Георгиевичем Битовым, которого я по делам пушкинодомского альманаха посетил года за полтора до его смерти. Битов рассказал мне, что все свои тексты он сразу печатает на машинке. Я сначала подумал, что неправильно его понял. Уточнил, существуют ли при этом у него рукописные черновики. «Нет, — сказал Андрей Георгиевич, — пишу сразу на машинке». Когда же я поинтересовался, как он правит текст, Битов ответил, что он его не правит: вся предварительная работа производится у него в голове. Мне хотелось спросить, как это возможно, но я промолчал. Получается, есть люди, чьи тексты выходят из головы уже готовыми.
Работая над романом «Лавр», держал в уме одну его проповедь, в которой шла речь о бывшем белом офицере, убившем по трагической случайности во время боя свою жену. Ему отпустили этот грех, но легче не становилось. И тогда владыка Антоний сказал этому человеку: «На исповеди вы просили прощения у Бога, но Бога вы не убивали. А пробовали ли вы просить прощения у своей жены?»Через некоторое время офицер пришел к владыке и сказал: «Я попросил у нее прощения. И мне стало легче». В романе «Лавр» герой ведет бесконечный диалог с возлюбленной, погибшей по его вине. В «Авиаторе» убийца просит прощения у убитого, а в романе «Брисбен» герои продолжают беседовать с умершей приемной дочерью. Работая над этими текстами, я постоянно вспоминал и эту проповедь, и беседы покойного митрополита о болезни и смерти. Он призывал не бояться смерти и не прятать ее в дальний угол нашего сознания. Рассматривать смерть как часть жизни. Со смертью оканчивается время, но не более того.