Мои цитаты из книг
Да что же такое-то? В кои-то веки я и правда пытаюсь думать! Честно пытаюсь, но выходит какая-то несвязная конструкция, просто руки опускаются, честное слово.
Ты принадлежишь к «золотой молодежи». Твой отец — глава самой могущественной спецслужбы на планете, одно из первых лиц самого крупного государства на Земле. Весь мир к твоим услугам. Любые желания, любые женщины и развлечения. Но тебя тошнит. Тошнит от подлиз и желающих выслужиться. От постоянного подхалимажа, от неискренних улыбок и фальши. У тебя нет друзей и не может быть никогда. А приятели — они пустышки. Такие же пустышки, как и ты сам. И только одно желание: чтобы все это прекратилось,...
Рипс - международное ругательство, появившееся в устной речи евроазиатов после Оклахомской ядерной катастрофы 2028 года. Происходит от фамилии сержанта морской пехоты США Джонатана Рипса, самовольно оставшегося в зоне радиоактивного поражения и в течение 25 дней ведущий подробный радиорепортаж о состоянии своего облученного умирающего тела.
Клоны великих писателей корчатся в мучительном скрипт-процессе, Большой театр до потолка залит нечистотами, Сталин и Хрущев – любовники, история ХХ века вывернута наизнанку. В самом провокационном романе Владимира Сорокина, закрепившем за ним титул классика постмодернизма, низвергнуты все кумиры – они становятся участниками безудержного карнавала, где перемешаны высокое и низкое, фантазия и реальность, прошлое и будущее. Впрочем, одна святыня остается непопранной: разрушая привычные...
Целую тебя по алым частям.
Клоны великих писателей корчатся в мучительном скрипт-процессе, Большой театр до потолка залит нечистотами, Сталин и Хрущев – любовники, история ХХ века вывернута наизнанку. В самом провокационном романе Владимира Сорокина, закрепившем за ним титул классика постмодернизма, низвергнуты все кумиры – они становятся участниками безудержного карнавала, где перемешаны высокое и низкое, фантазия и реальность, прошлое и будущее. Впрочем, одна святыня остается непопранной: разрушая привычные...
Толстой-4 весь процесс проплакал. Он писал и плакал, писал и плакал. К erregen-объекту он не прикоснулся вовсе. Зато сжевал стекла у двух керосиновых ламп, в результате чего они быстро выгорели и погасли. Хотя освещение его ничуть не беспокоило: он писал в темноте. Громадные веки его полиловели от потоков слез, фиолетовый нос напоминает клубень батата. В накопительный анабиоз он впал, стоя в углу и рыдая. В таком положении он застыл памятником самому себе.
Я жду от него не менее восьми (!) кг голубого сала. — 20 января
Клоны великих писателей корчатся в мучительном скрипт-процессе, Большой театр до потолка залит нечистотами, Сталин и Хрущев – любовники, история ХХ века вывернута наизнанку. В самом провокационном романе Владимира Сорокина, закрепившем за ним титул классика постмодернизма, низвергнуты все кумиры – они становятся участниками безудержного карнавала, где перемешаны высокое и низкое, фантазия и реальность, прошлое и будущее. Впрочем, одна святыня остается непопранной: разрушая привычные...
… рявкнул её любимый 45-МООТ. Она согнулась и просунула мне руку между своих плотных шёлковых ног. Делать нечего, я ответно наклонился, и наши руки встретились прямо под моей простатой. Мы отМООТили с ней три круга.
Чистый Космос, неужели так танцевали наши родители?! На Карпенкофф было страшно смотреть — физиономия её после третьего круга была похожа на лицо несчастного Толстого-4, только вместо слёз во все стороны летели солидные капли пота. — 8 апреля
Клоны великих писателей корчатся в мучительном скрипт-процессе, Большой театр до потолка залит нечистотами, Сталин и Хрущев – любовники, история ХХ века вывернута наизнанку. В самом провокационном романе Владимира Сорокина, закрепившем за ним титул классика постмодернизма, низвергнуты все кумиры – они становятся участниками безудержного карнавала, где перемешаны высокое и низкое, фантазия и реальность, прошлое и будущее. Впрочем, одна святыня остается непопранной: разрушая привычные...
— Кто занимается проблемой мягкого времени? — спросил Сталин.
— Ландау, Сахаров и Вернадский, — ответил Берия.
Клоны великих писателей корчатся в мучительном скрипт-процессе, Большой театр до потолка залит нечистотами, Сталин и Хрущев – любовники, история ХХ века вывернута наизнанку. В самом провокационном романе Владимира Сорокина, закрепившем за ним титул классика постмодернизма, низвергнуты все кумиры – они становятся участниками безудержного карнавала, где перемешаны высокое и низкое, фантазия и реальность, прошлое и будущее. Впрочем, одна святыня остается непопранной: разрушая привычные...
— Но я предлагаю выпить не за нас и не за товарища Сталина. А за тех безымянных женщин, мужчин и детей, покорно и с удовольствием разводящих прелестные ноги во всероссийском храме свободной любви! За женщин, мужчин и детей, товарищи!
Клоны великих писателей корчатся в мучительном скрипт-процессе, Большой театр до потолка залит нечистотами, Сталин и Хрущев – любовники, история ХХ века вывернута наизнанку. В самом провокационном романе Владимира Сорокина, закрепившем за ним титул классика постмодернизма, низвергнуты все кумиры – они становятся участниками безудержного карнавала, где перемешаны высокое и низкое, фантазия и реальность, прошлое и будущее. Впрочем, одна святыня остается непопранной: разрушая привычные...
— Время, по-моему, это огромный бесконечный качан капусты, а его листья — это годы, часы, микросекунды, в которых мы живём. Каждое событие нашего мира привязано к конкретному листу этого кочана и обитает на нем, ну, скажем, как тля. А мягкое время — это червь, который способен проедать ходы в кочане, свободно перемещаясь по ним.
— И переносить тлей на своей жирной спине? — спросил Сталин.
— Совершенно верно, товарищ Сталин! — рассмеялся Сахаров…
Клоны великих писателей корчатся в мучительном скрипт-процессе, Большой театр до потолка залит нечистотами, Сталин и Хрущев – любовники, история ХХ века вывернута наизнанку. В самом провокационном романе Владимира Сорокина, закрепившем за ним титул классика постмодернизма, низвергнуты все кумиры – они становятся участниками безудержного карнавала, где перемешаны высокое и низкое, фантазия и реальность, прошлое и будущее. Впрочем, одна святыня остается непопранной: разрушая привычные...
… Сталин пристально посмотрел на Маленкова. — А тебе, mon petit chat, если ты будешь продолжать, я когда-нибудь здесь, под этими сводами, при всех вот этим ножом отрежу яйцо, посолю, поперчу и заставлю тебя съесть. И если ты, salaud, тогда поморщишься, я велю тебя зажарить, как Бухарина. Но не на костре, а на углях. А потом приглашу сюда твоих аппаратчиков, усажу за этот стол и заставлю этих ублюдков съесть шефа под красным соусом. А потом Манизер тебе отольёт памятник. Из говна благодарно переваривших тебя сотрудников. Понял?
Клоны великих писателей корчатся в мучительном скрипт-процессе, Большой театр до потолка залит нечистотами, Сталин и Хрущев – любовники, история ХХ века вывернута наизнанку. В самом провокационном романе Владимира Сорокина, закрепившем за ним титул классика постмодернизма, низвергнуты все кумиры – они становятся участниками безудержного карнавала, где перемешаны высокое и низкое, фантазия и реальность, прошлое и будущее. Впрочем, одна святыня остается непопранной: разрушая привычные...
— Дважды в кремлёвскую воду не входят…
Клоны великих писателей корчатся в мучительном скрипт-процессе, Большой театр до потолка залит нечистотами, Сталин и Хрущев – любовники, история ХХ века вывернута наизнанку. В самом провокационном романе Владимира Сорокина, закрепившем за ним титул классика постмодернизма, низвергнуты все кумиры – они становятся участниками безудержного карнавала, где перемешаны высокое и низкое, фантазия и реальность, прошлое и будущее. Впрочем, одна святыня остается непопранной: разрушая привычные...