...любовь не только слепа, но и зла. Или это она зла к слепым?
Видимо, это неотъемлемая часть человеческой природы – недолюбливать тех, кто отличается от большинства. Но нелюбовь – это еще полбеды. А вот когда к ней примешивается страх, тут уж ничего хорошего меньшинству ждать не следует. Рано или поздно страх породит ненависть, а ненависть подтолкнет к действию. Источник страха пожелают уничтожить. И искать его станут, увы, не в головах. Устроить геноцид гораздо легче, чем сосуществовать с другими и методично вправлять мозги тому самому большинству.
Всё-таки сентябрь - мой любимый месяц. Со времён детства, которое я провела на юге Империи. Лето - это что-то невыносимо жаркое. Ночи порой такие, что мы по очереди просыпались и обматывались влажными полотенцами. Особенно в конце августа... А потом - как по волшебству - налетал ветерок. Сначала едва ощутимый, он с каждым часом становился сильнее. В воздухе разливался горьковатый аромат, и вместе с ним приходила долгожданная прохлада.
- Может, ландыши? - едва слышно сказал его друг. - Лена их любила...
И князь Радомиров внимательно посмотрел на генерала Макарова.
Война… Время, когда кожей чувствуешь каждое мгновение прожитой жизни. Когда сходишь с ума от простых, казалось бы, вещей просто потому, что знаешь - может быть, уже завтра от всего этого не останется даже воспоминаний… От куска хлеба, от рассвета, до которого все-таки дожили, от глотка свежего воздуха. От близости с женщиной. От любви, которая случилась так не вовремя. Семен Семенович Макаров - тогда еще не генерал вовсе… И Елена. Его Лена. Макаров, так и не узнавший в ту безумную весну, кто она такая. Только то, что Лена любила ландыши и его, Семена.
Ее гибель - такая нелепая…
Сколько лет прошло - а боль не оставляет…
А конкретнее - кто из своих его сдал?
Настораживало не только это. Слишком уж хорошо господин, назвавшийся полковником Мировым, использовал порталы. Получается, что они искали аристократа... Кто бы сомневался? Крестьяне - пашут, рабочие - работают, солдаты - защищают, купцы - торгуют. Все они при деле... И только верхушке, как обычно, скучно.
Праздность - вот мать всех пороков... и хотя первым указом нового императора был отменён "Указ о вольности дворянской", который к тому времени насчитывал уже трёхсотлетнюю историю, - всё же часть дворянства умудрялась его обходить... Ну не желали они служить - и всё! Ни императору, ни Родине... Почему-о это называлось стремлением к свободе... И реализацией себя как личности.
Генерал Макаров презирал этих бездельников.
А ещё он дал себе слово отловить того мерзавца, который уже несколько раз пытался убить его друга.
Сила... Тягучая, золотистая, будто свет шаров со Снежного бульвара. Она бурлила во мне, искрилась и переливалась, жила внутри и заставляла помнить. Помнить о море и танцующих снежинках, о том, "как дышит счастье", о том, как это - жить в ритме его дыхания.
Теперь я могла не просто лечить. Снимать боль. Останавливать кровь. Теперь я делилась счастьем! Просто отрывала от себя кусочек и отдавала больным. И от этого оно множилось, а я чем больше уставала, тем чаще улыбалась.
Оказывается - это очень просто. Делиться счастьем, когда оно у тебя есть. Дарить любовь, когда она переполняет всё твоё существо - от макушки до пяток...
- Мне чаще приходит в голову мысль о том, что выжил я зря, - пробормотал он. - Сначала этот долг жизни вам. Как он меня гнетёт, вы не представляете. Потом князь Радомиров, ваш супруг, который унизил, отказавшись вызвать меня на дуэль. Это такое унижение! Зачем мне такая жизнь...
- Послушайте меня внимательно, любезный Михаил Олегович. Самое ценное, что есть, - это человеческая жизнь. Биение сердца, яркость глаз, смех ребёнка... Жизнью иной раз приходится жертвовать - вспомним пример гибели моей семьи... Все остальные нехотения жить - глупости. И праздность. И за сочувствием о том, что вы героически не лишились жизни... Это, знаете ли, не ко мне. Мне как-то пришлось закрыть глаза ребёнку, которому я не смогла помочь. А потом выйти к его родителям и сообщить о том, что их мальчик умер... Поэтому...
Дарвин потирал щеку и старался не смотреть на Соню, и чувствовал самое страшное, что может чувствовать англичанин: желание зареветь.
Да и не все ли равно, откуда приходит нежный толчок, от которого трогается и катится душа, обреченная после сего никогда не прекращать движения.
-Это вестник радости, - говорю я, протягивая ей персиковую косточку.