Сейчас буднично, как любой из дюжины преподавателей, он начнет свою лекцию, а они будут слушать, и неважно, велеречив ли он как ангел, или мнется и спотыкается на каждом слове. Слушать Джорджа класс обязан, ибо данной ему штатом Калифорния властью он вправе вбивать им в головы любые твердолобые пережитки, любые собственного замеса ереси, ибо по большому счету их заботит одно: как внушить этому вздорному старику желание поставить мне приличные оценки?
Он не вполне уверен, что именно эту книжку он сам читал во время поездки в Париж в юности. Но точно помнит, как ее, или подобную, он зашвырнул в мусорный бак в разгар описания жаркой сцены совокупления. Не по причине недостатка широты взглядов, конечно, пусть себе пишут о гетеросексуалах, если хотят, а те, кому надо, пусть это читают. Но все же это смертельно скучно, и, откровенно говоря, немного безвкусно. Разве современные авторы уже не могут писать на такие старые добрые темы, как, например, парни?
Джордж чувствует, даже если двусмысленность не самый удачный путь к взаимопониманию, все равно, взаимо-не-понимание, готовность противоречить – своего рода тоже вид близости.
Он порой затевает тренировки для саморазвития: улучшение памяти, новая диета, обет осилить самую нечитаемую из «Ста лучших книг». Но он редко выдерживает долго.
Синтия не так плоха, может, слишком увлеклась ролью аристократки на дне канавы – даже оттуда поучая всех свысока.
...кто придумал чушь, будто близкие друзья понимают тебя лучше всех?
– …теперь, когда Фреду я больше не нужна, скажи мне, Джо, что я здесь делаю?
– У тебя масса друзей.
– Конечно, их масса. Друзей. И все такие милые. Пибоди, и Гарфины особенно, и Джерри с Флорой, и Мирну Кастер я очень люблю. Только никому из них я не нужна.
Глядя в зеркало, он видит в нем много лиц: ребенка, подростка, молодого человека, и уже не очень молодого – хранимых подобно ископаемым на полках, и, как они, давно умерших. К нему, еще живущему, их вопрос: посмотри – мы умерли, так чего ты боишься?
...их декана, пребывающего в ностальгическом настроении переливания из пустого прошлого в порожнее позапрошлое...
Три низкие кушетки завалены милыми шелковыми подушечками, слишком несерьезными для чего-то еще, кроме швыряния в гостей.