Медведь только щурился от неведомого прежде блаженства: бродячий цирк перед медведями обычно не выступает, и медведь с наслаждением постигал впервые в жизни эстетику несъедобного.
Пристроишься под кустиком со спущенными штанами, а преданные обожатели, они же трехклятые соглядатели, тут же раззвонят по всей округе, что ты затаился в засаде и даже штаны спустил для маскировки.
Истинная любовь возникает в сердце незаметно. И расцветает незаметно. Когда приходит срок, она дает о себе знать, и вы внезапно понимаете, что уже давно, очень давно, ваше сердце отдано этому человеку. Но до той минуты ваша любовь таится даже от вас.
Горы - это сон земли о парении в облаках.
Рождение – очень серьезное дело. Возможно, даже более серьезное, чем смерть.
Каждый человек сам определяет свою судьбу... если он только достоин называться человеком. Так что если судьба его в беспорядке, сам он в этом и виноват.
Есть в дружбе настоящих воинов что-то потаенно нежное, стыдливо беззащитное – настолько беззащитное, что любого неосторожного слова боится. Что-то, чего нельзя и вовсе высказать словами. Нечто сокровенное, что охотно прикрывается иронией или прячется за напускной суровостью – той, которой истово подражают люди, не изведавшие ни войны, ни дружбы. А потому пытаться хоть приблизительно пересказать беседу двух воинов после разлуки – мучение сплошное. Хуже, чем об истинной любви рассказывать.
Много есть на свете таких вещей, которых не понимают даже самые умные люди.
Ренарт пробормотал нечто неразборчивое, подскочил к сыну и отвесил ему здоровенную оплеуху.
– Спасибо, папа. – У Феррена на глазах выступили слезы. – Ты меня все еще любишь? Несмотря на то, что я натворил?
Ренарт дрогнул. Разом ослабели ноги, руки мелко затряслись…
«Ты меня все еще любишь?»
– Сынок…
Феррен бросился к нему.
– Ах, папа… оплеуха – это так мало… – пролепетал он. – И так много… теперь я знаю… ты меня любишь…
– Ты уронил книгу своего дурацкого профессора, – прошептал Ренарт, и по его исказившемуся лицу пролегли две подозрительно блестящие дорожки.
– Он не дурацкий, папа… Если бы не он, я так и умер бы сволочью… а теперь… я все-таки умру человеком…
— Ваше величество, со мной необязательно говорить красиво.
— Прошу простить меня, профессор. Я политик, а не ученый. А политики, как известно, всегда врут. Даже когда стараются говорить правду. Особенно тогда, когда стараются говорить правду. Но мне и в самом деле нужна ваша помощь