Она вспоминает давние годы, когда, бывало, за шитьем уколет палец иглой и скажет: Черт! Этому она научилась от своих товарок за большим портняжным столом. А теперь уколется до крови, и высасывает кровь молча. Немало требуется борьбы с собой, чтоб так перемениться.
А дело в том, что и для Леопольдины настал черед волноваться, начинать свой бег по кругу. Она весьма для этого годилась, вытянулась, похорошела, только что конфирмовалась, жертва хоть куда. В юной груди ее трепыхается птичка, длинные руки ее, как и у матери, полны нежности, женственности.
...искусство, газеты, роскошь, политика стоят ровно столько, сколько люди готовы за них заплатить, не больше; продукты земли же, наоборот, приходится доставать по какой угодно цене, они - создатель всего, единственный источник.
И тут начинаются жалобы на жизнь, ожесточение против жизни! Каждому свое; у одних, пожалуй, есть причины жаловаться, у других нет, но никто не должен бы злобствовать на жизнь. Не надо быть строгим, справедливым и жестоким к жизни, надо быть милосердным к ней и брать ее под свою защиту: надо помнить, с какими игроками приходится возиться жизни!
И опять подтверждается, что набожность и нетребовательность - большое благо.
Время многое исправляет, плевками и грязью, едой и сном оно залечивает все раны.
- Я была для тебя не такою, как надо, - говорит она. - И оттого мне тяжко.
Эти простые слова умиляют его, умиляют мельничный жернов: ему хочется утешить Ингер, он не понимает, в чём, собственно, дело, понимает только, что другой такой, как она, нет.
- Вот уж о чём не стоит плакать, - говорит Исаак, - никто не бывает таким, как надо.
У Исаака такие здравые понятия о вещах, он, как никто другой, умеет выпрямить то, что покосилось. Кто из нас таков, каким должен быть?
Быстро ли идут годы? Да, для того кто состарился.
Она была словно яблоко, и он запустил в него зубы.
Она была добродетельна за отсутствием искушений.