В Москву они возвращались вчетвером. Перед отъездом Медведь пожаловался Корнееву:
— Вот так всегда! Как голливудские звезды на съемках каждого фильма находят себе новую женщину, так наш командир на каждом следующем задании находит нового мужчину.
— Что делать, если они не выдерживают конкуренции с ее работой? — пожал плечами Корнеев. — Ставлю ящик пива на то, что она его бросит, не дожидаясь следующего задания.
— А я ставлю два ящика, что нет.
Медведю страстно хотелось проиграть, но он ни за что бы в этом не признался.
В машине Лайма и Анисимов устроились на заднем сиденье и всю дорогу жались друг к другу, как голуби. Когда въехали в город, писатель сказал:
— Дорогая, я думаю, тебе нужно уволиться из следователей. Этот твой экологический надзор — слишком опасная штука для такой хрупкой женщины, как ты. Кроме того, я люблю тебя и буду волноваться, если ты станешь шастать где ни попадя.
— Не хотите ли пива? — спросил сияющий Медведь, обернувшись к Анисимову.
У членов «Группы У» не было официальных документов, подтверждавших их статус. Они работали по весьма ходовой схеме: если задание будет выполнено, все трое получат вознаграждение и еще одно задание. Если нет — поплатятся головой.
— Только не рассказывай мне о своих микробах, — попросила Лайма. — Я все равно ничего в этом не понимаю.
— В компьютере не микробы, а вирусы. Стыдно не знать таких простых вещей.
— Я же не Билл Гейтс, — буркнула Лайма.
— Высокие технологии изменили нашу жизнь! — горячо сказал Корнеев. — И твою тоже.
— Согласна. Раньше я раскладывала пасьянс вручную, а теперь использую для этого «мышь».
— Могу я что-нибудь для вас сделать? — не сумев скрыть иронии, спросил Анисимов, глядя, как блондинка удаляется по дорожке.
— Упомяните меня в своем завещании, — ответила она, не оборачиваясь.
... под именем Розы Мамаевой Кудесников был принят на работу в небольшое туристическое агентство «Пляжный бум» на должность секретарши...
— Ты когда-нибудь сидела на диете? — спросила Люся новую секретаршу, втайне наслаждаясь тем, что у той фигура еще хуже, чем у нее. Эти широченные плечи… А ноги!
— Мне не надо, — честно ответил Кудесников. — Ничто и никогда не превращается во мне в жир.
— Неужели ты не испытываешь угрызений совести, когда ешь мучное?! — не поверила Люся.
— Нет, — твердо ответил Кудесников, глухонемая совесть которого давно уже оставила попытки вступить с ним в диалог. — Если я постоянно буду думать о том, что ем, масса важных вопросов останется без внимания.
Практика показывает, что на всякое подлое дело всегда найдется свой свидетель.
— Вероятно, случилось что-нибудь из ряда вон выходящее, — предположила Лайма.
— Гениальный русский ученый изобрел новое оружие и продал его китайским экстремистам, — поддакнул Корнеев. — Стая ворон-мутантов насмерть заклевала депутата Государственной думы. Под видом водки «Русская надежда» подпольные дельцы продавали березовый сок, разбавленный перекисью водорода. Мало ли что могло случиться в этом сумасшедшем городе!
— Ну, знаешь, вы и существа! Зовешь вас в гости, а вы приходите и начинаете вить гнездо.
— С тобой, Евгений, можно свить только веревку и на ней повеситься, — ответила Лайма, которой девицы Корнеева надоели до чертиков. Порой приходилось проводить настоящие спецоперации, чтобы освободить его от очередной Джульетты.
Тем временем мысли о бегстве теснились в его голове, отталкивая одна другую. Машина, мобильный телефон, сберкнижка, пластиковая карта, блокнот с адресами друзей — все это становится опасным грузом, когда за тобой охотится государство. Пачка наличных, чемодан с одеждой и кот под мышкой — вот все, что он может взять с собой.
И тут она все-таки расплакалась. Сначала мелко подрожала подбородком, слепив из накрашенных губ клубничину, уронила несколько серебряных слез на колени, а потом закрылась руками и затряслась, как бурильная установка.
Будучи мужчиной опытным, Кудесников не стал ее утешать. В процессе утешения женщины припадают к вашей груди, или обнимают за шею, или опираются на плечо, но в итоге всегда садятся вам на голову.
Она протяжно всхлипнула:
— Я не хочу в милицию! Я боюсь…
— Милиции я тоже боюсь, — честно признался Кудесников. — Особенно ночью и на темной дороге.
После того как на одном деле Кудесников потерял всех свидетелей, он даже придумал себе девиз: «Не откладывай на завтра знакомство с тем, кого могут прикончить еще сегодня». Это был довольно жестокий девиз, и, кроме Мерседеса, он никому о нем не рассказывал.
Великолепно! Как говорится, сделал дело — жди расстрела.
— Мерс, мы уезжаем! — предупредил Арсений кота, свесившего заднюю лапу со спинки кресла. — Собирайся.
В комке шерсти приоткрылся один зеленый глаз и принялся следить за тем, как хозяин мечется по квартире. Вот Арсений вытащил из шкафа большой чемодан с кусачими замками и принялся набивать его добром.
— Твою миску мне мыть некогда, поэтому мы ее не возьмем, — говорил Арсений. — Иначе вся одежда провоняет «лакомыми кусочками». Воистину, мы живем в век мышиного счастья. Уму непостижимо — коты питаются консервами! Моя дорогая бабушка лопнула бы от смеха. Раньше котов не кормили, а просто предоставляли им кров. Они были обыкновенной скотиной, а сейчас обнаглели до чрезвычайности.
Мерседес приоткрыл второй глаз, всерьез заинтересовавшись хозяйским монологом. Нечасто с ним обсуждали философские вопросы!
— Сила вдохновения мужчины, — сказал Корнеев, — прямо пропорциональна массе восхищающейся им женщины.
Корнеев преувеличивал. Ни одна кокетка не могла помешать ему сосредоточиться. Единственной женщиной, покорившей его сердце, была Лара Крофт — расхитительница гробниц, очаровательная и бесстрашная, персонаж компьютерной игры... Время от времени у него появлялись подруги. Одна из них дотянула даже до звания невесты, но дальше этого дело не пошло. Корнеев был не приспособлен для брака. Вот если бы его жена купила второй компьютер, установила локальную сеть и появилась на экране монитора, у них, пожалуй, могло бы что-нибудь получиться. Но женщины отчего-то предпочитали Корнеева в натуральном виде. Он же так и не научился отдавать им всего себя.
К тому моменту, когда его изловила служба безопасности, на счету Корнеева было столько же разбитых сердец, сколько взломанных баз данных.
Аэропорт сегодня казался Лайме кастрюлькой кипящего супа из ролика, рекламирующего бульонные кубики. Все здесь булькало, клубилось, толкалось и переворачивалось. Они еле-еле поспели в срок — на дорогах выставили кордоны, во все машины лезли назойливые милицейские, которым приходилось долго объяснять, что на заднем сиденье — лица дружественной индийской, а не подозрительной кавказской национальности. За время пути Корнеев раздал кучу денег, и Лайма старалась не думать о том, с каких счетов он их уворовывает. Потому что итог ее размышлений был довольно странным: чтобы спасти родину, надо сначала ее обокрасть.
Болотов сел на диван и некоторое время тупо смотрел в пол, пытаясь переварить мысль о женитьбе.
— Брак — это очень большая ответственность, — наконец заявил он.
— Мы оба — весьма ответственные люди. Ты не находишь? Кроме того, другие женятся…
— И разводятся.
— Мы тоже разведемся, если что, — ободрила его Лайма.
— Ну нет, — возразил он уже более твердым голосом. — Жениться, так жениться. У меня это будет на всю жизнь. Женитьба — процесс необратимый. Как в химии.
— Будем жить вместе, пока кто-нибудь из нас не выпадет в осадок, — согласилась Лайма.
Алексей Болотов олицетворял собою то, к чему Лайма стремилась всеми фибрами души, — стабильность. В бурном море нынешней жизни он представлялся ей берегом, к которому можно прибиться. Эдакой тихой гаванью, где она будет защищена от ветров и бурь. Да, конечно, она сильная, но даже самое крепкое дерево может вырвать с корнем налетевший ураган. Труднее ему справиться с двумя деревьями, которые сплелись корнями.
Впрочем, до сих пор Болотов сплетаться корнями не спешил. Они встречались уже два года, но о женитьбе он даже не заикался. И вот неделю назад Лайма не выдержала и сама сделала ему предложение. Дело было вечером, после похода на концерт они собрались распить бутылочку вина. Болотов как раз притащил из кухни бокалы и ставил их на маленький столик, когда она сказала ему в спину:
— Знаешь, нам надо пожениться.
Он разогнулся и медленно повернулся к ней. На лице у него появилось такое изумление, как будто Лайма только что подкралась сзади и стукнула его по голове.
Иногда люди ведут себя не слишком достойно, если думают, что их нельзя увидеть.
— А мне этот тип кажется довольно искренним. Он такой… ошарашенный.
— Если ты кого-нибудь пристукнешь, тоже некоторое время будешь ошарашенным, уверяю тебя.
— Ну, это с непривычки, — пробурчал тот. — Думаю, трупу к десятому нервишки наверняка закалятся.
— Я знаю, у вас аллергия на цветы, — вздохнула Майя.
— У меня аллергия на влюбленных старших лейтенантов, — проворчал Сильвестр. — И уверен, что лекарства против этого никогда не изобретут.
— Вряд ли я теперь когда-нибудь обращусь к психотерапевту, — признался Аленочкин. — После всего случившегося…
— А мне что прикажете делать? — ворчливо поинтересовался Половцев. — Я каждый день разоблачаю то шофера, то бухгалтера, то официанта.
— А недавно я купил шоколадную фабрику…
Майя подложила ладошку под подбородок и завороженно слушала. Половцев бросил на нее ревнивый взор. Кто знает, вдруг Аленочкин ей понравится? Настоящий фабрикант, подумать только! Сидит и вот так запросто с ними беседует. Вид у него, конечно, на миллион долларов. И пьет, гад, одну минералку. Все капиталисты здоровье берегут смолоду, чтобы подольше пользоваться своими бабками. А ты их защищай…
— Да уж, не всякое дело по плечу тому, кому море по колено, — усмехнулась Майя. — Так тетя Вера говорит. Жаль, вам не довелось с ней познакомиться.
— Думаешь, жаль? — усомнился Стас. — Мне кажется, эта ваша тетя еще хуже, чем пыточная камера.
— Поясню. Перформанс — это такой художественный акт, когда художник превращает самого себя в предмет искусства. Это — высшая степень художественного мастерства. Кроме того, это акт высокого гражданского мужества.
— И во что же вы себя превратили? — заинтересовался Половцев, силясь понять хотя бы мотивы странного поведения художника. — ... объясните, почему бегали голым, нарушали общественный порядок, сопротивлялись властям. И почему именно у фонтана.
— Каждый понимает в меру своего интеллектуального развития и душевной организации, — отреагировал художник. — То, что вы видели, — это искусство в самом высоком смысле слова. Название я дал такое — «Ночная бабочка. Самец».
Половцев некоторое время переваривал услышанное. Затем осторожно уточнил:
— Так, самец — это понятно. Почему именно бабочка?