Как могло случиться, что в тихом районе Тель-Авива средь бела дня пропала девятилетняя девочка и никто ничего не заметил? А когда два года спустя в тот же день пропала еще одна, тоже девяти лет, что это было – совпадение или продолжение? И почему полиция ничего не сказала общественности?
Над этими вопросами ломает голову частный детектив Джош Ширман, взявшийся за расследование по просьбе одной из несчастных матерей.
— Скажи мне что-нибудь утешительное, или я сейчас завою.
— Я не умею утешать. Я умею только искать пропавших девочек.
— Звучит достаточно утешительно.
В мире существует четыре великих искусства: живопись, поэзия, музыка и умение вовремя заткнуться.
Когда один супруг начинает подозревать второго и даже обращается к частному детективу, в его поведении что-то меняется. Он становится скрытным, с общего счета начинают исчезать деньги, он ведет в прихожей какие-то странные телефонные беседы. Зачастую это приводит к тому, что
тот, за кем следят, решает в свою очередь организовать слежку. У частных детективов считается делом чести первым заметить, что в игру включился собрат по профессии.
— Я тебя не разбудил?
— Смеешься? Я молюсь с пяти утра.
— А что, Бог на тебя обидится, если ты станешь молиться в более приемлемое время?
Он не стремился стать лучшим в своем деле — он стремился стать тем, кто ошибается реже других.
— Возвращайся к жизни, твердили мне весь прошедший год, возвращайся к жизни!
— То же самое говорили и мне, когда погибла Рони.
— И что ты сделал?
Я на минуту задумался.
— Мне некуда было возвращаться. Потому что жизнь изменилась. В конце концов я нашел себе другую жизнь. Она не хуже, просто другая.
В моей личной синагоге обычно читают всего одну молитву: «Я никому ничего не должен».
В первый год после увольнения я злился на весь мир, считая, что меня предали, но потом осознал, что был всего лишь частью статистики. Секундная стрелка больших часов на миг замерла на мне и двинулась дальше, совершенно равнодушная к моей судьбе. Странным образом эта мысль меня успокаивала.
Собранные мной сведения походили на синоптические карты метеоцентра: результат ясен, но съемка велась с такой высоты, что деталей не разглядеть. Когда я работал в полиции, все было намного проще. Если ты кого-то подозреваешь, то арестовываешь его, и все. Если у тебя есть вопросы, ты идешь к начальству и выкладываешь их ему на стол в трех экземплярах. Если и это не помогает, закрываешь дело.
Кейдар возглавлял у них отдел информационной безопасности. Он с гордостью показал мне жучки, которые вмонтировал в каждый без исключения компьютер, и рассказал, что заставил всех работников пройти проверку на детекторе лжи. С той же подчеркнутой любезностью я пригласил его пройти со мной в туалет, где съездил ему пару раз по морде. Возможно, для компьютерщиков это слишком примитивная технология, но любой патрульный скажет вам, что единственный, кого никогда не проверяют, — это сам проверяющий.
Большинство криминалистов, как и большинство полицейских, относятся к убийствам как к пазлу, который состоит из трупа, волос, частиц ДНК, мотива и преступника. Гастон видел в этой головоломке еще один элемент — людей. Он полагал, что человек — это очень сложный механизм, который может в любую секунду сломаться.
Мою личную жизнь в последние годы прекрасно описывал заголовок в попавшемся мне на глаза журнале: «Самый короткий научно-фантастический рассказ». Сам рассказ звучал примерно так: «Последний человек на Земле сидел в закрытой комнате, когда вдруг раздался стук в дверь».
Восьмиэтажка была выкрашена в любимый цвет этого района — бело-облупленный.
Кляйн был человеком опытным. На полицейском языке это означает, что за любое расследование он брался, полностью сознавая, что в природе нет зверя хуже человека.
Когда дружишь с человеком тридцать пять лет, то, скорее всего, уже не задаешься вопросом, а что, собственно, вас связывает. «Ты — экологическое бедствие, — сказал он мне в одну из тех редких минут, когда мы затронули эту тему, — но после стольких лет это уже ничего не меняет».
Наши жизни так тесно переплетены, что мы оба давно поняли: бессмысленно даже пытаться понять, почему мы дружим.
Я проиграл в нашем споре еще до того, как он начался, просто не сразу это понял. Силы были неравные. Я старался не вляпаться в серьезные неприятности, она — спасти свое дитя.