Пришлось угрожать мужем.
Моим мужем, оказывается, очень удобно угрожать – все пугаются.
— Ваше место становится вашим тогда, когда вы решаете его занять.
— Госпожа занята. Приходите завтра. А лучше послезавтра. Еще лучше – совсем не приходите.
– Но вас уже заждались придворные кобры. Не следует оставлять их надолго без присмотра, а то потом обнаружите недостачу яда.
Бюрократия – не дракон, просто так ее не победить.
Неприятные ситуации и я – друзья навек.
Я, когда нервничаю, всегда ем, как не в себя.
Я в принципе ем, как не в себя. Наверное, нервничаю много.
— …Ты улыбайся. Пой, птичка, всем назло. Пусть оглохнут.
— Ну и что мне делать? – поинтересовался Кайя.
— Мальчик мой, не позорь семью. В твоем возрасте уже пора бы знать, что с женой делают.
— Ты или веришь, или проверяешь. Если проверяешь, то уже не веришь. А без веры какая дружба?
— Отсутствие доказательств неверности не является доказательством верности. Учи тебя, учи, а все без толку.
Правильно говорят, что голод – лучшая приправа. А я сегодняшний день приправила больше некуда. Все-таки диета – это не мое. Организм, чувствуя неминуемое приближение стройности, взывал о спасении.
Очаровательное хобби. Кто крестиком вышивает, кто ворота штурмом берет.
Рыцари были брутальны. Кони прекрасны. Дамы – как повезет.
Злость – хороший кнут.
Мир вроде другой, а игрушки у мальчишек все те же.
Я прямо чувствую в себе безудержное желание изменить мир. Надеюсь, он выдержит.
Я уже думать начинаю так, как они здесь говорят: половина мыслей вслух, вторая – для внутреннего пользования.
…Корсет, который дорогая моя Гленна затягивала с особой тщательностью, придавал моему облику не только изящество, но и требуемую бледность. К бледности прилагались устойчивый звон в ушах, мошкара перед глазами и прочие явные признаки кислородного голодания.
В моей душе шевельнулось сочувствие, но было отловлено и удушено недрогнувшей рукой.
Кошки — они как люди: нагадив тебе в ботинок, выказывают удвоенную радость при твоем появлении.
В общем, благодарности от спасенных ждать точно не следовало. И не то, чтобы Стася рассчитывала, имелся у нее жизненный опыт, утверждавший, что чужая благодарность — зверь редкий, но вот как-то все равно обидно.
Холоп, которого вооружили палкою, ничего не сказал. Он шел с видом мрачным и торжественным, и время от времени шевелил бровями, отчего вид становился еще и слегка придурковатым. Но, кажется, тут было так положено.
— Батько! — вновь взвыл несчастный, голову руками заслоняя. — Батько, я же… я не хотел! Не знал! И все-то клевета… ведьмы клятые заморочили.
Стася почесала руку.
Опять ведьмы.
Вот ведь… гадости люди сами творят, а виноваты, выходит, ведьмы…
Вот только пусть вернется, Стася ему выскажет все, что на душе накипело. И скалку возьмет по древней женской традиции, чтоб слушалось внимательней.