— У нас ещё рыбалка!Ни о какой рыбалке мне думать не хотелось, хотелось подремать, а потом ещё поесть. Но Саныч был неумолим.— Я сто лет на рыбалке не был, — помотал он головой.— Летом же...— Летом совсем не то, — возразил Саныч. — Любой дурак может — вода, берег... Не то это. Рыбалка только зимой рыбалка. Это совсем другое дело!
— Пойдём отсюда, — сказал я.— Сейчас...Саныч набрал снега в руку, сжал. Приложил получившийся ком ко лбу.— Сейчас... Нехорошо, а?— Ну да.Нехорошо. Но скоро отпустит, через полчаса точно отпустит, задышится нормально. Чем дальше война, тем толще шкура, о неё уже можно спички тушить, и зажигать тоже можно. Забуду я этого Сашу Котова, и Вовчика, и мальчика, у которого выпили кровь и вырезали кожу. Забуду, только моргну подольше. Лишь чёрное семечко, поселившееся где-то в лёгких, справа от сердца, там, где душа, это семечко выпустит ещё один корешок, и станет больше, и крепче врастёт в мясо, так что выдрать его будет уже никак нельзя.
"Хорошо во время войны жить могут совсем немногие, как правило, это далеко не лучшие люди."
Машка, или, как ее называла бабушка, Мария, была связующим звеном нашей семьи.
Все, - сказала мама. - Ты костный мозг не сдаешь. Нам от тех, кто жжет детские одеяла и считает ребенка рыбой, мозгов не надо. Тем более что у тебя их нет. Брать нечего.
Просто мне тоже хотелось маму, свою собственную маму. Я еще маленькая. Меня никто не спрашивает, как у меня дела.
Мы вспомнили все сказки, и в них все всегда хорошо кончалось. <...> А в жизни, получается, никаких тебе чудес?
Я приеду и ему по шее дам, честное слово, сейчас умирать абсолютно некогда. Надо подождать с этим немножко.
Я знала один секрет про взрослых: если молчать и делать вид, что понимаешь, о чем идет речь, они скажут гораздо больше.
Мне казалось, что жизнь уже стала налаживаться. Можно жить от анализа крови до анализа.