Нельзя нарушать правила. Никогда ни за кого ничего не делай-главное правило казармы.
"Зачем вообще ответы здесь, на территории хаоса? Всё зыбко, всё бесформенно, всё течёт, всё рвётся. И люди. Люди в первую очередь. Нет в них точки опоры, ничего, за что можно было бы ухватиться, падая. Они жидкие, текучие, перетекающие из формы в форму. Разойдутся под ладонью, уйдут сквозь пальцы. И бессмысленно говорить про кого-то: «хороший», «плохой», «злой», «добрый». Здесь хороший. Сейчас злой. Но будет и другим, и третьим, и совсем уж эдаким, с завитушками. Те менты, что держали его взаперти и смотрели как на убийцу — завтра дороги их пересекутся по-другому, и они будут с ним совершенно другими. Здесь все когда-нибудь — другие. Форма, которую принимают люди, зависит от многого, но только не от них самих. Хаос лепит их… Так что, не стоит говорить про кого бы то ни было: «злой» или «добрый». Всё равно сто раз поменяется и перетечёт из себя в себя. Все подчиняются этим законам..."
А сердце — скоропортящийся груз,
И так длинна, длинна ночная ходка.
Наплюй на всё: здесь продаётся блюз.
И водка
стр. 60Я чувствовал себя чужаком в этой комнате, словно поселился в экспозиции в магазине "ИКЕА".
- Сумасшедший, - вздохнула мама и как-то погрустнела, так бывает, когда по-настоящему чему-то рад."
В речах мы с ним никогда не были сильны. Нам достаточно было промычать что-то или пробурчать - мы понимали друг друга без слов, словна два белых медведя.
“Воздух был полон слов, которые мы хотели бы сказать друг другу.”
стр. 107-108Мама с папой считали, что я больше всего люблю белых медведей. Я вечно канючил и требовал, чтобы меня к ним отвели. Я приходил к ним с карманами, полными сахара, потому что мне было их очень жалко. Мне казалось, что другие звери не томятся так в неволе и не выглядят такими одиноким, как они. Особенно самый большой медведь. Он все ходил вокруг скалы, мотал головой и казался почти больным от горя и отчаянья. Я в нем души не чаял. Как-то раз я кинул ему свою любимую игрушку. Медведь поймал ее на лету. Но не разорвал, а прижал к своей грязно-желтой груди. И все, кто стоял у решетки, рассмеялись, потому что у него был такой забавный и трогательный вид.Мне было жалко игрушки, и я проплакал всю обратную дорогу.- Ничего, что их нет, - сказал я. - Им лучше там, где они сейчас.Я понятия не имел, куда девали медведей. Но мне хотелось верить, что их отправили назад, на ледяные просторы Севера. Там они танцуют под полярным небом - так же, как когда-то танцевали мама с папой.
Жизнь полна тайн. Они словно будильники: тикают себе тихонько, пока не придёт их час, а тогда поднимают такой трезвон, что жизнь превращается в ад.
Я и не заметил, как долго пробыл у папы. Нам о стольком надо было помолчать.