Человек меняется, возможно, я когда-нибудь стану мудрее и на многое и многих посмотрю иначе, но для этого должно пройти время. Понять, значит, наполовину простить.
«— Мы все как многогранники, …- С острыми гранями, понимаешь? Мы раним друг друга словами, поступками. И как жить тогда вместе?»
Позже, сидя рядом с Крестовским на заднем сиденье в машине дяди Лёвы, Димка думал о том, что, если мыслить Лялькиными категориями, в дружбе, так же как и в любви, необязательно совпадать гранями. Нужно просто не ранить близких специально. Даже если тебе кажется, что они этого заслуживают. Потому что они ведь не перестанут быть близкими и, раня их, ты будешь ранить самого себя. Как-то так.
Лет пять назад отец признался Димке, что в студенческие годы он обещал себе, что у Ани и их будущих детей всегда будут мандарины, в любое время года. А когда Димка рассмеялся, отец пояснил, что сам мог есть мандарины только на Новый год. И их всегда давали по счёту. У Димки была аллергия на цитрусовые. Вероятно, как побочный эффект от этого обещания отца.
Мы живем рядом с человеком и ничего о нем не знаем, а потом что-то случается, и ты такой: "О боже!", а сделать уже ничего нельзя, потому что, когда можно было, ты был придурком, который ничего не видел, кроме своих проблем. И так все время.
Мы потерялись в себе и в пространстве.
Он же как ни в чем не бывало отловил соседского котёнка и принялся его гладить, приговаривая, что девочки иногда такие дуры, что лучше бы они были мальчиками.
Димка прерывисто дышал ей в шею, будто старался сдержать слезы, и Маша чувствовала, как ее накрывает невыносимым сочувствием. У нее были мама и папа. У Димки же — только память.
Зачем он начал об этом говорить? Словами ничего не изменишь и не вернешь.
— Здесь еще тоже тепло. Я пока даже без куртки хожу. — Ну, это может говорить не о погоде, а о твоем здравом смысле, не так ли?