Софи слушала все это и последующий длинный разговор, не воспринимая слов; ей было интересно наблюдать за бабушкой, она просто не могла оторвать от нее глаз, ведь с ней происходила такая важная вещь: бабушка собиралась умереть.
Мэтти улыбался. Однако его искривленный рот оставался закрытым, отчего улыбка получилась недетской и как бы намекала, что улыбаться можно, но это - ненормальное и даже порочное занятие, если предаваться ему слишком часто.
Мэтти осознал шарообразность Земли и ужас повисших в пустоте тел, колдовской пусть солнца и спешащей впереди него луны. Затем он прибавил к этому беззаботность, с которой люди живут посреди величия и ужаса, и в нем скрипнула ржавая петля, а вопрос, никогда не покидавший его, изменился и прозвучал отчетливее.
Не - "кто я такой?".
"Что я такое".
- Давным-давно тетя - наша первая тетя - сказала, что мама отправилась к Господу. А папа сказал, что она уехала с другим человеком в Новую Зеландию. Винни пронзительно рассмеялась: - Ну, разве это не одно и то же, а, лапочка?
Люди удивляются, когда осознают, как мало им известно друг о друге. Точно так же они изумляются и досадуют, когда понимают, что те их помыслы и поступки, которые казались им скрытыми в непроглядной тьме, творились при ярком свете дня на глазах у всех.
Вышнее милосердие разборчиво.
Я не позволю, чтобы игру света или случайное совпадение навязывали мне как нарушение естественного порядка вещей или как чудо.
Я не позволю, чтобы игру света или случайное совпадение навязывали мне как нарушение естественного порядка вещей или как чудо.
Он говорил, что самая ужасная вещь в мире — это жажда, и людям знакомы все виды жажды и все виды пустынь.
Как можно говорить или слушать, когда в тебе постоянно живёт вопрос?