Кругом одни дураки! Целый город дураков, ничтожных людей, которые не знают даже, зачем живут на белом свете, и которые тупо шагают вперед, как быки в ярме, позвякивая кто бубенчиком, кто колокольчиком, привешенным к шее.
«Он нередко намеренно «забывал» вернуть документы свидетелям, с которыми хотел бы встретиться еще раз. Чтобы объявились сами, не дожидаясь его звонка. Этот трюк почти всегда срабатывал.»
«У меня даже читательский билет появился. Он, конечно, способствует расширению кругозора, но… открывает не так много дверей, как полицейское удостоверение.»
Трехдневная щетина – существенная деталь образа отчаянного мужчины
В тот день юноша получил урок, который запомнил на всю жизнь, – животные и дети не имеют права голоса в этом мире.
Меня слепили заново из всего, что застревает в горле.
Уязвимость есть у большинства из нас; уязвимыми нас делает то, что мы любим.
Я поняла, что в каждом маленьком птичьем сердце теплится пламя и терпеливо ждёт своего часа. Пламя манит, как свет, но обжигает, стоит подойти ближе. Оно может сжечь тебя даже под водой, даже в собственном доме. Эти пожары не случаются раз в год после сбора урожая, хотя манят так же настойчиво, как костры в полях. Это не brucia la terra, не горящая земля сицилийских крестьян, чей пламенный путь через посевное поле приводит к его трансформации. Эти пожары устраивают наши самые любимые люди, когда хотят того, чего мы не хотим. Они добиваются своего, а сгораем мы. И боль не становится меньше оттого, что они делают это не нарочно и не часто. Боль обжигает, как пламя, и оставляет ожоги.
Её речь лилась как прекрасная песнь, и я заслушивалась музыкой слов.
Я постоянно прячусь; весь мир – бесконечная череда комнат, куда я захожу по ошибке. И ни в одной из этих комнат мне не удаётся задержаться надолго; меня срочно вызывают в другую, где я должна вести себя уже иначе, а как – непонятно.