...Уже сто с лишним лет вожделенное равноправие не даёт никому покоя, но за столь долгий срок все забыли, что имеется в виду под этим самым равноправием, сменилось знаком равенства-так гораздо проще! Ты человек, и я человек, оба мы человеки, следовательно, мы совершенно равноправно можем ехать в танке, таскать кирпичи, играть в хоккей, пить водку, охранять границу, бить врагов, кормить детей, качать колыбель, смотреть сериал, сидеть на диетах, наряжаться в гости-мы равны!
Есть мы, и мы вдвоем-сейчас и всегда. Двое-это совсем другое дело. Нас больше вдвое, потому что мы вместе. У нас вдвое больше сил, эмоций, радостей и возможностей. Никаким силам теперь не удастся посадить нас в стеклянную банку одиночества, которой мы были отгорожены от мира-каждый своей.
"В кофе самое главное - пенка. если у вас получается кофе без пенки, его нужно вылить, потому что это не кофе!"
Угу. Не надо этих формальностей, называйте меня Бог, просто Бог. Скромно-то как!
Тайна - единственная вещь в этом мире, которая чего-то стоит, - ответил Мирослав. - Все остальное - лишь ее производные. Вы сами - тайна, но не хотите этого замечать.
Сегодня я принимал исповеди… но начать нужно не с этого. Верно, начать надо с того, что на прошлой неделе резко похолодало, что в церкви стоит ледяной холод и сквозняки дуют по ногам под дверью исповедальни (потому что нет средств даже на то, чтобы замазать щели в окнах, а из западного витража вывалилось несколько стёкол, всё-таки не старинная работа, сработано кое-как тридцать лет назад, а что делать, когда все старые церкви остались за англиканами, и ведь не предъявишь претензий к Генриху VIII). Какую чушь я горожу! Это оттого, что у меня поднялась температура, мне долго пришлось сидеть в простывшей исповедальне, слушая бесконечный перечень мелких грешков миссис Д. и миссис О., оттого, что я закоченел от холода, сидя в одной сутане поверх рубашки (это потому, что моя единственная шерстяная фуфайка не просохла после стирки, хотя зачем я это пишу?), и у меня онемели пальцы на руках, и – я каюсь, mea maxima culpa – я испытывал не очень христианские чувства по отношению к старухам, которые носятся со своими прегрешениями, как курица с яйцом (Господи, прости мне это высказывание!). Но неужели они так серьёзно относятся к чепухе, которую мне рассказывают, что полагают, будто Бог не простит их без моего вмешательства (а также что я лично должен искупать их грехи своим насморком)?
– Возьми.
Я протянула руку и аккуратно коснулась мягких, шелковистых лепестков, словно сотканных из тончайшей паутинки. Похожий на лилию, изящный черный цветок был поразительно красив. А на лепестках его блестели черные драгоценные капельки росы. Ощущались они, как вода, но почему-то не стряхивались и никак не реагировали на прикосновение, будто приклеенные.
– Говорят, это слезы мертвых.
– Там так плохо?
– Может, они жалеют живых.
– Нет, ты этого не сделаешь! – пискнула я, испуганно заглядывая мужчине в глаза и рефлекторно прижимаясь к нему еще ближе, чтобы не свалиться с узкого бортика, на котором мы оказались.
– Почему нет? – заинтересованно спросил Ксай.
– Ну… я ведь тебе живая нужна.
– И?
– Что «и»? – я всерьез начала нервничать. – Я упаду, если мы взлетим! И убьюсь!
– Только не со мной.
– Нравится? – неожиданно проникновенно раздался над ухом вопрос.
– Красиво, – согласилась я, не отрывая глаз от кружащихся в завораживающем танце арэйнов Смерти.
– Мы можем к ним присоединиться.
– У меня нет крыльев.
– Зато крылья есть у меня.
Я все же подняла на него взгляд и почувствовала, как перехватывает дыхание при виде мерцающих в темных глубинах серебристых искр. Так заманчиво, так притягательно…
В этот момент откуда-то приходит понимание, что за маской злости на весь мир скрывался страх, обыкновенный страх снова ошибиться и столкнуться с предательством. И что я действительно не могу испытывать эту злость постоянно. Не могу и не хочу.
И, наверное, что-то такое промелькнуло в моих глазах… наверное, это было согласие. Потому что арэйн протянул руку, которую я не смогла не принять.
На некоторое время между нами повисла тишина. Ксай, наверное, о чем-то раздумывал, а я была слишком шокирована, чтобы о чем-либо думать или говорить. Потом все же перевела взгляд на Ксая и тихо, почти шепотом поинтересовалась:
– А меня не убьют за такие знания?
Ксай моргнул, возвращаясь в реальность, тоже посмотрел на меня. Чуть наклонился вперед и с неожиданно шальной улыбкой тоже почти шепотом предложил:
– А ты никому не рассказывай.