Мои цитаты из книг
В нескольких километрах от Моздока встретилась табличка "Бойня", написанная черной краской на белом листе фанеры, прибитая к столбу. Казалось, это предупреждение, и лишь потом я понял, что это самодельный указатель, обозначающий поворот на бойню, туда, где забивают скот, - в поле за тополями виднелись угрюмые цеха.
1991 год. Август. На Лубянке свален бронзовый истукан, и многим кажется, что здесь и сейчас рождается новая страна. В эти эйфорические дни обычный советский подросток получает необычный подарок – втайне написанную бабушкой историю семьи. Эта история дважды поразит его. В первый раз – когда он осознает, сколького он не знал, почему рос как дичок. А второй раз – когда поймет, что рассказано – не все, что мемуары – лишь способ спрятать среди множества фактов отсутствие одного звена: кем был его...
Я мнил себя неуязвимым, хотя был всего лишь незаметен; никого не волновали, ничьих интересов не затрагивали мои частные розыски, я копошился в архивах, ездил по местам лагерей - бумажный конквистадор, тихий соглядатай. Да, я умел выскальзывать из сложных ситуаций, но, чтобы отправиться в Грозный, нужно было быть Мусой или Джалилем, я же был лишь самим собой, везунчиком, нюхачом, и все это вдребезги разбивалось о реальность войны.
1991 год. Август. На Лубянке свален бронзовый истукан, и многим кажется, что здесь и сейчас рождается новая страна. В эти эйфорические дни обычный советский подросток получает необычный подарок – втайне написанную бабушкой историю семьи. Эта история дважды поразит его. В первый раз – когда он осознает, сколького он не знал, почему рос как дичок. А второй раз – когда поймет, что рассказано – не все, что мемуары – лишь способ спрятать среди множества фактов отсутствие одного звена: кем был его...
Я так долго ходил по краю мира арестованных и допрашивавших, думая, что это ко мне не относится; а тот мир смотрел, как я самонадеянно вхожу в архивы, листаю старые дела, ищу сгнившие бараки. И вот теперь он пришел за мной.
1991 год. Август. На Лубянке свален бронзовый истукан, и многим кажется, что здесь и сейчас рождается новая страна. В эти эйфорические дни обычный советский подросток получает необычный подарок – втайне написанную бабушкой историю семьи. Эта история дважды поразит его. В первый раз – когда он осознает, сколького он не знал, почему рос как дичок. А второй раз – когда поймет, что рассказано – не все, что мемуары – лишь способ спрятать среди множества фактов отсутствие одного звена: кем был его...
Но издали донесся крик, крик, пролетевший два квартала, вопль израненных людей, чьи тела иссекло стеклом, искромсало металлом, вывернуло наизнанку и бросило оземь; и в этом крике я услышал ее голос; даже не голос, а звуковые частицы, на которые он распадается умирая: стоны боли, шепоты, всхлипы.
1991 год. Август. На Лубянке свален бронзовый истукан, и многим кажется, что здесь и сейчас рождается новая страна. В эти эйфорические дни обычный советский подросток получает необычный подарок – втайне написанную бабушкой историю семьи. Эта история дважды поразит его. В первый раз – когда он осознает, сколького он не знал, почему рос как дичок. А второй раз – когда поймет, что рассказано – не все, что мемуары – лишь способ спрятать среди множества фактов отсутствие одного звена: кем был его...
Медовый ряд; да, она здесь! Тут нет уже очевидных соответствий, тут она укрыта глубже, в цвете и свечении меда, в текучести и пресыщенной густоте; это суть ее состояния, пластика ее чувств. Вот соты, истекающие свежим, юным медом, - их привезли с юга, из-за Большого хребта, где уже давно цветут сады и горные луга; это ее утро. Вот белый с золотом липовый мед, твердый - и готовый мгновенно растаять на языке; это ее день. Вот темный до непрозрачности, почти отравленный собственной густотой, тягучий дягилевый - это ее вечер.
<...>
И лишь ночь ее не в медовом ряду. Она там, где кофе, чернее черного турецкий кофе, виноградная чача, жареный миндаль, фисташки, засахаренные фрукты; там, где сотни специй и приправ, где горные травы для чай и настоев, где счет сортам перца идет на десятки, и каждый по-своему жжется, дает свою остроту. Там ее ночь, там, среди приправ, взявших у земли самые древние цвета - шафран, охру, киноварь, терракоту, песочный, коралловый, кармин; там где-то ее душа, среди невесомых субстанций, чистых веществ вкуса.
1991 год. Август. На Лубянке свален бронзовый истукан, и многим кажется, что здесь и сейчас рождается новая страна. В эти эйфорические дни обычный советский подросток получает необычный подарок – втайне написанную бабушкой историю семьи. Эта история дважды поразит его. В первый раз – когда он осознает, сколького он не знал, почему рос как дичок. А второй раз – когда поймет, что рассказано – не все, что мемуары – лишь способ спрятать среди множества фактов отсутствие одного звена: кем был его...
Я пожимал десятки рук, которые не стоило пожимать, рассказывал, отвечая на традиционные вопросы гостю, о себе, о Москве, о подруге, - и словно опасно сблизил, сам того не заметив, два мира, соединил их тропкой, ведущей в обе стороны. Я прошел по ней туда, но ведь кто-то может прийти и оттуда.
1991 год. Август. На Лубянке свален бронзовый истукан, и многим кажется, что здесь и сейчас рождается новая страна. В эти эйфорические дни обычный советский подросток получает необычный подарок – втайне написанную бабушкой историю семьи. Эта история дважды поразит его. В первый раз – когда он осознает, сколького он не знал, почему рос как дичок. А второй раз – когда поймет, что рассказано – не все, что мемуары – лишь способ спрятать среди множества фактов отсутствие одного звена: кем был его...
Образец следовал за образцом, и Сторм чувствовал себя все лучше, не понимая, зачем нужно принимать какие-то препараты.
Орсо тоже был в порядке, однако он имел достаточный навык, поэтому мог позволить себе пока не притрагиваться к лекарствам. Он бы, конечно, притормозил, но его новый агент не проявлял признаков беспокойства, поэтому тестирование образцов продолжалось.
– Внимание – кальвадос! Очень рекомендую. К нему в качестве закусок подходит: для женщин – практически все, что идет к коньяку, а для мужчин – все, что к водке.
– Какое неожиданное качество, – заметил Сторм.
– Да, кальвадос, он такой. Будем!
После кальвадоса они немного прошлись по закускам, и затем Орсо торжественно объявил:
– Следующий тост!.. Прошу прощения – следующий образец. Виски!
Орсо поднял над головой маленькую бутылочку и зачем-то встряхнул. Потом свернул пробку и стал разливать.
– И с чем его потребляют, какие там закуски, господин инструктор?
– Тут такое дело… Закусок для него не положено.
– Как это не положено?
– А так – не положено, и все. Виски – это артефакт в мире цивилизованного пития. Из закуски только арктические льды, блин.
– Я бы хотел разъяснений, господин инструктор.
– Изволь, приятель. Для этого напитка практикуется только добавление льда.
– А закуски? Мне больше нравились образцы с закусками.
– Всем больше нравятся образцы с закусками, поэтому приравниваем виски к водке и стремительно закусываем.
– Но у нас нет горячего! – напомнил осведомленный Сторм.
– Да, блин, – кивнул Орсо, чувствуя, что уже теряет концентрацию… – Так, чего же я еще хотел сказать? В том плане, что – аншлюсс! Хотя нет – абсент! И в этом случае разговоры о закусках совершенно бессмысленны. Просто нужен сахар.
– Сахар?
– Жженый сахар. Ну, я тебе сейчас все продемонстрирую…
Далекое будущее… Сменяя адреса, города и профессии, Томас Брейн пытается скрыться от вездесущих «охотников». Надежды на то, что о нем забудут, – не оправдались, и даже влиятельный друг уже не может ему помочь. Брейн находит и теряет союзников, торгует рыбой, готовит ограбление и мешает бандитам. Он умеет путать следы, но врагов все больше, и среди них представители других миров, а также некий персонаж из прошлого. Брейн идет на прорыв, поставив на карту все, однако результат предсказать...
– Вы думаете, я дура?
– Я должен ответить?
– Да ты хам! – воскликнула дама, встряхнув головой, отчего фиолетовый парик съехал набок.
Далекое будущее… Сменяя адреса, города и профессии, Томас Брейн пытается скрыться от вездесущих «охотников». Надежды на то, что о нем забудут, – не оправдались, и даже влиятельный друг уже не может ему помочь. Брейн находит и теряет союзников, торгует рыбой, готовит ограбление и мешает бандитам. Он умеет путать следы, но врагов все больше, и среди них представители других миров, а также некий персонаж из прошлого. Брейн идет на прорыв, поставив на карту все, однако результат предсказать...
Летящие плевки, крики охранников и треск парализаторов.
Последние свои шаги Брейн уже не помнил, его поглотила тьма, и он песком осыпался на свою койку.
Далекое будущее… Сменяя адреса, города и профессии, Томас Брейн пытается скрыться от вездесущих «охотников». Надежды на то, что о нем забудут, – не оправдались, и даже влиятельный друг уже не может ему помочь. Брейн находит и теряет союзников, торгует рыбой, готовит ограбление и мешает бандитам. Он умеет путать следы, но врагов все больше, и среди них представители других миров, а также некий персонаж из прошлого. Брейн идет на прорыв, поставив на карту все, однако результат предсказать...
– Просто у меня было мало времени, понимаешь? Я его не видел, сидел в таком странном месте, где много экскрементов ихтиозавров.
– Голуби нагадили.
– Да-да, именно так. Они нагадили, а я сидел, сканировал по мере возможностей аппаратуры.
Далекое будущее… Сменяя адреса, города и профессии, Томас Брейн пытается скрыться от вездесущих «охотников». Надежды на то, что о нем забудут, – не оправдались, и даже влиятельный друг уже не может ему помочь. Брейн находит и теряет союзников, торгует рыбой, готовит ограбление и мешает бандитам. Он умеет путать следы, но врагов все больше, и среди них представители других миров, а также некий персонаж из прошлого. Брейн идет на прорыв, поставив на карту все, однако результат предсказать...