"Миядзаки разрешает реальную психологическую травму с помощью волшебства, чем подчеркивает один из ключевых посылов фильма: вера в силы природы и воображение дают нам возможность выйти за пределы самих себя и преодолеть переживания повседневной жизни.""
"Отрезвляющее знание о том, что детство тоже закончится и мы забудем сияющий мир нашей юности, - тема, которая лежит на поверхности фильма и в конце концов подтверждается. Само время, безжалостное время, служит грозным элементом и напоминает цитату Хосоэ, которую мы поместили в эпиграф этой главы: "Утопия - это место, где время останавливается". Последнее "волшебство" "Тоторо" и причина, по которой он столь глубок и универсален, состоят в том, что он помогает нам восстановить то, о чем мы забыли, и насладиться невинностью, красотой и радостью, пусть всего на несколько мгновений."
"Есть прекрасная сцена, например, когда Хаку дает несчастной Тихиро рисовые шарики и говорит, что "заколдовал их". Настоящая магия - это забота, которая выражается в этих рисовых шариках, знаке традиционной японской культуры."
"На мой взгляд, мир, куда Наоко звала Дзиро, необязательно является загробным, - скорее это мир снов, воображения, красоты и надежды. Другими словами, это та анимационная вселенная, которую создал Миядзаки за сорок лет работы, тот мир, куда по-прежнему зовут нас герои его фильмов."
"С помощью неповторимых сказочных образов и метаморфоз режиссер создает вымышленные империи, иногда вдохновляющие, а иногда душераздирающие. Это целые миры, где мы успеваем мысленно поселиться, а потом грустим, когда приходится уходить."
Все мы всего лишь люди. Все совершаем ошибки. Иногда на везет, и все заканчивается хорошо, а иногда эти ошибки настолько велики, что забирают у нас самых дорогих людей, разрушают отношения и переворачивают всю жизнь с ног на голову.
Производители игрушек для котов могли бы в этих мышей закладывать куриные грудки!
Никто не проиграл. Каждый выиграл. Просто они играли в разные игры.
Это раньше Лукич думал, что одиночество наполнено тишиной, которую он любил и ценил. Сейчас, сидя у наряженной новогодней ёлки, он понял, что тишиной звучит вовсе не одиночество, а только покой. А звук одиночества – это взрывы смеха за оконными рамами, грохот салюта у соседей, визг обезумевших от аниматоров детей у чужих ёлок. Одиночество наполнено звуками, которые предназначены не тебе. И вкус у одиночества есть. Это вкус оливье из ресторана. А как выглядит одиночество? Как новогодняя ёлка, игрушки которой сохраняются сто лет, потому что их никто не бьёт. Сто лет игрушкам, сто лет одиночества.
Неужели тех, кто оставляет нам раны, вспоминают больше, чем тех, кто их зализывает?