Мои цитаты из книг
Этот Листик был из тех книгоглотателей, которые могут читать книги в любых условиях: и дома, и на улице, и за завтраком, и за обедом, при свете дня и в темноте, и сидя, и лежа, и стоя, и даже на ходу.
В романе «Незнайка в Солнечном городе» - Незнайка становится обладателем волшебной палочки и отправляется вместе с Кнопочкой и Пачкулей Пестреньким в путешествие. Друзья оказываются в Солнечном городе, где полным-полно всяких сказочных изобретений: вращающиеся дома, автолошадки, спиралеходы, реактивные роликовые труболеты и другие чудо-машины и механизмы. А потом проказник Незнайка превращает трех ослов из зоопарка в коротышек. Бывшие ослы хулиганят, а в городе начинаются беспорядки… ...
На самом деле, когда хочешь о чём-нибудь не думать, так обязательно только о том и думаешь.
В романе «Незнайка в Солнечном городе» - Незнайка становится обладателем волшебной палочки и отправляется вместе с Кнопочкой и Пачкулей Пестреньким в путешествие. Друзья оказываются в Солнечном городе, где полным-полно всяких сказочных изобретений: вращающиеся дома, автолошадки, спиралеходы, реактивные роликовые труболеты и другие чудо-машины и механизмы. А потом проказник Незнайка превращает трех ослов из зоопарка в коротышек. Бывшие ослы хулиганят, а в городе начинаются беспорядки… ...
В центре политического мировоззрения находятся теперь не идеологические утопии, уповающие на «нового человека», а сама уязвимость человеческой плоти, ставшей мишенью политического, расистского или сексистского насилия. Ален Бадью свел политический проект первой половины ХХ века к простой формуле: «С определенного момента этим [ХХ] веком завладела навязчивая идея изменить человека, создать нового человека». Сам проект был настолько радикален, что «при его осуществлении уникальность отдельной жизни просто не принималась в расчет – эта жизнь была лишь расходным материалом». Этот революционный, нацеленный в будущее проект мнил себя «грандиозным, эпическим, насильственным». Подписание Декларации прав человека в 1948 году в Париже стало прямым ответом на европейский опыт пережитого насилия
Новая книга немецкого историка и теоретика культурной памяти Алейды Ассман полемизирует с все более усиливающейся в последние годы тенденцией, ставящей под сомнение ценность той мемориальной культуры, которая начиная с 1970–1980-х годов стала доминирующим способом работы с прошлым. Поводом для этого усиливающегося «недовольства» стало превращение травматического прошлого в предмет политического и экономического торга. «Индустрия Холокоста», ожесточенная конкуренция за статус жертвы, болезненная...
По верному замечанию Арно Борста, «историческое сознание есть не что иное, как признание инаковости другого времени и другой эпохи». Такое признание исторической инаковости принципиально отличается от морального осуждения прошлого как демонически чужеродного. Подобная историзация может привести к расширению рамок памяти, что позволяет рассматривать прошлое не с одной, а с нескольких точек зрения и предполагает терпимость к различным взглядам. Тем самым моральная основа мемориальной культуры становится более многослойной и комплексной
Новая книга немецкого историка и теоретика культурной памяти Алейды Ассман полемизирует с все более усиливающейся в последние годы тенденцией, ставящей под сомнение ценность той мемориальной культуры, которая начиная с 1970–1980-х годов стала доминирующим способом работы с прошлым. Поводом для этого усиливающегося «недовольства» стало превращение травматического прошлого в предмет политического и экономического торга. «Индустрия Холокоста», ожесточенная конкуренция за статус жертвы, болезненная...
С исторической точки зрения прошлое не просто зеркало заднего вида, в котором настоящее узнает себя, а ещё и источник для познания иного, которое не может быть ни полностью преодолено, ни окончательно осуждено. Прошлое служит не только для того, чтобы удостоверять идентичность посредством присвоения или отторжения, оно дает возможность увидеть иное и понять его.
Новая книга немецкого историка и теоретика культурной памяти Алейды Ассман полемизирует с все более усиливающейся в последние годы тенденцией, ставящей под сомнение ценность той мемориальной культуры, которая начиная с 1970–1980-х годов стала доминирующим способом работы с прошлым. Поводом для этого усиливающегося «недовольства» стало превращение травматического прошлого в предмет политического и экономического торга. «Индустрия Холокоста», ожесточенная конкуренция за статус жертвы, болезненная...
Недовольство, которое выражается в аналитике и критике, является важной предпосылкой для постоянного самонаблюдения, для авторефлексии и морального саморегулирования, которые должны осуществляться обществом. А вот недовольство, которое не способно или не желает ясно выразить себя, которое избегает четкой аргументации, вряд ли перерастет в критическую дискуссию, стремящуюся прояснить суть дела, произвести сдвиги и изменения. Невнятное недовольство в виде популистского ресентимента подогревает протестные, антиобщественные настроения, способствует эрозии социального ценностного консенсуса.
Новая книга немецкого историка и теоретика культурной памяти Алейды Ассман полемизирует с все более усиливающейся в последние годы тенденцией, ставящей под сомнение ценность той мемориальной культуры, которая начиная с 1970–1980-х годов стала доминирующим способом работы с прошлым. Поводом для этого усиливающегося «недовольства» стало превращение травматического прошлого в предмет политического и экономического торга. «Индустрия Холокоста», ожесточенная конкуренция за статус жертвы, болезненная...
Мы читаем Библию так, как хотим. Она не меняется, мы меняемся.
Гифти, дочь мигрантов из Ганы, учится на факультете неврологии в Стэнфорде. Научные эксперименты для девушки – способ разобраться в том, что происходит в собственной семье. Несколько лет назад брат Гифти, одаренный спортсмен, умер, не справившись с зависимостью. Отец вернулся из Америки на родину. А мать уже долгое время не в силах справиться с депрессией. Обращаясь к науке, Гифти упорно продолжает искать ответы в лоне церкви, воспитавшей ее. В свои 28 лет она остро чувствует одиночество. И...
Я была хорошим,набожным ребенком,твердо настроенным никогда не грешить, и определение,данное нашим пастором,сбило меня с толку. Довольно просто не делать ничего плохого и не говорить. Но чтобы даже не думать? Возможно ли такое в принципе - не задумываться о том,чтобы солгать, украсть или ударить брата, когда тот входит в твою комнату с намерением тебя помучить? Разве мы можем контролировать свои мысли?
Гифти, дочь мигрантов из Ганы, учится на факультете неврологии в Стэнфорде. Научные эксперименты для девушки – способ разобраться в том, что происходит в собственной семье. Несколько лет назад брат Гифти, одаренный спортсмен, умер, не справившись с зависимостью. Отец вернулся из Америки на родину. А мать уже долгое время не в силах справиться с депрессией. Обращаясь к науке, Гифти упорно продолжает искать ответы в лоне церкви, воспитавшей ее. В свои 28 лет она остро чувствует одиночество. И...
Я никогда не слышала,чтобы нейробиологи говорили о душе. Из-за нашей профессии мы часто воспринимаем как жизненно необходимую, необъяснимую сущность нас самих работу нашего мозга - таинственную, отлаженную, важную. Если мы чего - то не понимаем в отношении того, что же делает человека личностью, это будет раскрыто,как только мы досконально изучили орган. Нет никакого разделения. Наш мозг - это и есть наши полные чувств сердца, мыслящие умы и определяющие нас души.
Гифти, дочь мигрантов из Ганы, учится на факультете неврологии в Стэнфорде. Научные эксперименты для девушки – способ разобраться в том, что происходит в собственной семье. Несколько лет назад брат Гифти, одаренный спортсмен, умер, не справившись с зависимостью. Отец вернулся из Америки на родину. А мать уже долгое время не в силах справиться с депрессией. Обращаясь к науке, Гифти упорно продолжает искать ответы в лоне церкви, воспитавшей ее. В свои 28 лет она остро чувствует одиночество. И...
Люди заплатили бы большие деньги тому, кто сумел бы превратить мозг в решето, высосав из него все бесполезные знания — как именно любил целоваться ваш бывший, названия улиц тех мест, где вы больше не живете, — и оставив только самое важное, непосредственное.
Гифти, дочь мигрантов из Ганы, учится на факультете неврологии в Стэнфорде. Научные эксперименты для девушки – способ разобраться в том, что происходит в собственной семье. Несколько лет назад брат Гифти, одаренный спортсмен, умер, не справившись с зависимостью. Отец вернулся из Америки на родину. А мать уже долгое время не в силах справиться с депрессией. Обращаясь к науке, Гифти упорно продолжает искать ответы в лоне церкви, воспитавшей ее. В свои 28 лет она остро чувствует одиночество. И...