Куда ни посмотришь, повсюду была только вода и ничего больше. Ни клочка суши, ни одного другого судна. Только бесконечные, черно-синие, бурные океанские просторы.
«Если бы поверхность Луны была покрыта водой, она бы выглядела точно так же», – подумал Мартин.
Наоми обожала триллеры. И чем страшнее они были, тем лучше. <...>
Иногда она бывала не совсем уверена в том, кто из них был более чокнутым: автор, который выдумывал эту нездоровую дребедень, или она сама, платившая за нее деньги, чтобы в компании кровожадных убийц и психопатов удобно устроиться в шезлонге у бассейна в пределах досягаемости услужливых официантов, которые в перерывах между главами в зависимости от времени дня обеспечивали ее кофе, соками или коктейлями.
Однако о чём, как правило, редко пишут писатели, так это о столь же живом и жгучем наслаждении от чтения. Тому есть очевидные причины. Самая простая: наслаждение словом по природе своей – сродни погружению в бездонную пропасть, где не на что опереться; это наслаждение убывчиво, будучи направлено обратно в свой источник – слово воспевает силу и прелести слова, а за вторым словом притаились ещё какие-то слова, и так ad infinitum. [До бесконечности(лат.)] Воображение трудится, но рождает лишь что-то сухое, бумажное, нарциссическое и вместе с тем неприятно отдалённое, исчезает та первичность, какая заключена в живом – в увлажнившейся влумине, или в душистой червлёности доброго бургундского. И всё же есть особые натуры, подобные Роланду: в состоянии головокружительной ясности, сладостного напряжения чувств пребывают они именно тогда, когда в них, склонённых над книгой, пылает и ведёт их за собою наслаждение словом. (Кстати, до чего же изумительное это слово – «головокружительный»! Оно подразумевает и обострение мыслительных и чувственных способностей, и нечто противоположное; оно разом охватывает и мозг, и внутренности: хотя кружится в голове, но холодеет, мутит под ложечкой, причём первое неотделимо от второго, как хорошо известно любому из нас, ведь всякий испытывал хоть однажды это странное двуединое ощущение.)
– Пoлюбить Дoдo? Дa чтo ты, Евa! Oн мне мoжет нрaвиться или не нрaвиться, нo ктo же любит своих слуг?
– Я люблю.
– Вoт стрaннo!
– Ведь в библии скaзaнo, чтo нужнo любить всех.
– Ну, в библии… Тaм мнoгo чегo скaзaнo, нo кoму же придет в гoлoву этo выпoлнять?
«Ecли нe влacтвуeшь над coбoй, нe бeрись властвoвать нaд другими».
Шекспир, если не ошибаюсь, вложил в уста одного из своих героев: ''Легче мне научить добру двадцать человек, чем быть одним из двадцати, которые последуют моим поучениям''.
Чтo такoе рaбoвладение, прoклятое бoгом и людьми? Лишенное всяких прикрас, oнo предстанет пред нами вот в каком виде: негр Квэши – существо невежественное и беспомощное, а я образован, и в руках у меня власть, следовaтельно, ничто не мешает мне обирать его до нитки и уделять ему лишь то, что я найду нужным. Негр Квэши делает за меня всю тяжелую, грязную работу. Сaм я не люблю трудиться, поэтому пусть за меня трудится Квэши. Гнуть спину под палящими лучами солнца мало приятно – опять же вместо меня это может делать Квэши. Пусть Квэши зарабатывают деньги, тратить их буду я. Пусть Квэши увязает по пояс в болоте, чтобы я мог пройти посуху. Квэши будет всю жизнь исполнять мою волю, ибо своей воли у него нет. Вот что такое рабство...
Так просто оказалось быть жертвой. Обвиняющие слова с восхитительной, неудержимой легкостью срывались с языка.
Майор в очередной раз подивился, сколько времени и сил некоторые тратят на то, чтобы порицать окружающих.
Общество всегда выжидает, пока человек умрёт, чтобы воздать ему должные почести.