Нина Петровна оборачивается к стенду, на котором висит фотография нашего класса. На ней ученики выстроились рядами, а Нина Петровна стоит посередине — очень хорошо получилось. Нина Петровна подходит и чернилами замазывает Очкарику лицо. Так полагается. Когда врагов народа выводят на чистую воду, их злодейские лица на фотографиях всегда вымарывают, карандашом или чернилами, что есть. Мы с папой это много раз делали. Так этим врагам и надо.
Если бы моего папу расстреляли, я бы тоже взбесился. Только у меня в голове никак не укладывается, что Вовкин папа оказался врагом народа. Пока мы с Вовкой дружили, я у него дома тысячу раз бывал. Мне его папа очень даже нравился. Наш человек, советский, без дураков. Какой он вредитель? Хотя, с другой стороны, есть же такая пословица: «Дыма без огня не бывает». Мой папа ее часто повторял. Если кого-то арестовывают и, может быть, даже расстреливают, значит, есть причины. Наши Органы справедливые. Они в людей ни за что ни про что стрелять не будут. Хотя моего папу арестовали безо всякой причины. Чувствую, что запутался, ничего не понимаю. Вчера все было так просто, а сегодня — нет.
В нашей коммуналке живут сорок восемь честных советских граждан. На всех — одна кухня и одна уборная. Здесь все равны, одна большая счастливая семья, секретов — ни у кого. Все знают, кто когда встает, кто что ест и кто что сказал у себя в комнате. Перегородки тонкие, а иногда даже до потолка не доходят. А в одной комнате сразу две семьи живут. Они там очень умно придумали — разделили комнату полками, а на них, чтобы друг на друга не смотреть, книжки толстые про Сталина поставили.
Товарищ Сталин сказал, что такая коллективная жизнь помогает чувствовать себя коммунистическим «МЫ», а не капиталистическим «Я». Мы все с ним согласны. И по утрам часто поем революционные песни, дожидаясь своей очереди в уборную.
— Мы и сейчас ясно видим в этом произведении, — говорит Лужко, — что слепая вера в чужие теории о том, что для нас хорошо, а что плохо, рано или поздно приводит к невозможности нашего собственного мышления. А это грозит развалом идеологических устоев. Во всей стране. Может быть, даже во всем мире.
Нет ничего, что я любил бы так же сильно, как ненавижу эту игру.
В конце концов, решил он, возможно, что это - прежняя, та самая женщина, в которой слились воедино все женщины мира, основа всех тайн и ключ всех решений. Та, которая умеет пользоваться молчанием, как, быть может, никто другой, ибо этим языком она уже много столетий владеет в совершенстве. Та, которая обладает мудрой ясностью сияющего утра, красных закатов и кобальтовой морской синевы, ясностью, закаленной в бесконечной печали и усталости, что копится не за одну лишь жизнь, в чем Кой до странности был уверен. А кроме того и прежде всего, нужно быть самкой, женщиной, чтобы во взгляде отражалась эта смесь пресыщенности, мудрости, утомленности. И чтобы обладать такой проникающей силой, подобной стальной игле, силой, которой не обучишься, которую не подделаешь, силой, рожденной долгой генетической памятью бесконечного числа поколений женщин, перевозимых, как военная добыча, в трюмах черных кораблей, женщин, чьи ноги кровоточили среди дымящихся руин и трупов, женщин, ткущих и распускающих сотканное длинными бессчетными зимами, рожающих мужчин для новых и новых Троянских войн и ожидающих возвращения изнуренных героев, этих богов на глиняных ногах, которых они порой даже любили, чаще боялись и - почти без исключений - рано или поздно начинали презирать.
Дай мне руку. Ты обещал, что я не уйду туда одна. Голос прерывался, оставшаяся в ней жизнь сосредоточилась в глазах, широко открытых, чуть ли не вылезающих из орбит, словно перед ними предстала безлюдная пустыня, страшная, как сам ужас. Ты поклялся, Кой. Я боюсь идти туда одна.
Каждый умирает в одиночестве.
Вы, разумеется, помните, что меридиан – понятие условное, оно всего лишь помогает определиться на карте, оно якобы изображает земную поверхность, используя сферическую проекцию…Всего меридианов сто восемьдесят, и все они, в принципе, произвольны. Исходный меридиан, который кое-кто называет нулевым, может проходить где угодно, поскольку ни на земле, ни на небе нет знаков, которые указывали бы его местонахождение. Форма Земли, подобная сферической, позволяет любой меридиан считать начальным, каждый из них может претендовать на столь почетное звание.И потому, до того как Гринвич, по всеобщему согласию, был признан начальным меридианом, в каждой стране был свой собственный начальный меридиан…
- Да, таковы правила игры, - сказал он. - Одно из условий - вероятность катастрофы. Конечно, вероятность не слишком велика. Но когда катастрофа происходит, то - молись или чертыхайся, но сражайся до конца, если ты человек.