Если я была идиоткой от бога, то он - архитектором от искусства.
Мне теперь интересны портреты. И благодаря тебе я понял, что вдохновляет лучше всего. Боль. Каждое произведение появляется с болью или из боли. Боль животворяща. Чужая же боль стоит того, чтобы запечатлеть ее в вечности.
Он не все сказал про одиночество. Его острее всего ощущаешь, когда возвращаешься к тому, что у тебя есть. И от этого пункта начинаешь вычитать пространство, имущество, пока не доходишь до самого себя и вычитать уже нечего.
Все твои звезды в агонии, Кай. Всех их роняешь ты сам.
Макс мнил себя чуть ли не Бегбедером и Буковски, а я должна была стать его кокаиновой принцессой. Вообще-то я была кем угодно, но не тем, что он из меня лепил. Вместо наркотиков я принимала таблетки от холецистита, но о таком не пишут.
Хотелось оттолкнуть его и сказать: «Прекрати. Я не хочу рассказывать». Но я всегда продолжала.
– А ты хотя бы раз спрашивала себя про то, что было со мной, после твоего ухода? – все так же полушепотом спросил Кай.
Я отстранилась, глядя на него с недоумением. Надо было признать этот вопрос я себе никогда не задавала.
– Я год провел в окружении твоих портретов. Это как жить с привидением. Я не знал, что мне делать с этим сокровищем. Это моя лучшая работа. Но то, как она мне далась… это было тоже не так легко. Здесь и часть моей души.
Кай сделан из плоти и крови, но его душа не из этого мира.
Фотография из орудия разрушения моей личности превратилась в восстанавливающую терапию, которая медленно, но верно задавала мне именно тот образ жизни, к которому я стремилась – без Кая.
– Все старое умерло, но новое почему-то не делает меня счастливее. Какой бы я ни была, Кай… Я не просила тебя об этом, понимаешь? Ты сделал это без моего разрешения.
– Но, если так рассуждать, то мы и о жизни не просим. Нас просто выбрасывает в этот мир с кучей крови, и мы орем в ужасе. Спрашивать разрешения – это просто ненужная формальность.