В этом и заключается наша трагедия. Мы хотим, чтобы мир был таким, каким мы его представляем. Чтобы вещи были такими, какими мы их видим. Мы хотим контролировать тех, кого любим, но при этом не можем контролировать даже собственное сознание.
И я постепенно окружил себя предметами из прошлого, в тщетной надежде, будто я смогу дотянуться сквозь время, или хотя бы частично сбросить его груз и замедлить его неумолимый бег.
Свобода. Что теперь значит свобода? Свобода - это миф. Есть только безопасность. Вот и всё.
То же самое - разум. Он не похож на город в привычном понимании. Он скорее город, построенный общечеловеческим опытом, всем предшествующим, всеми знаниями, накопленными памятью, книгами, вещами.Но если согласиться, что разум - это город, то он подвержен нападениям, вторжениям сил, буйствующих ночью, когда мы слабы, когда никого нет на дозорной башне.
- Взгляни. Взгляни на них. Посмотри, ради бога. Они с ума посходили. - Наверное, они немного выпили. Это подростки. Вечер субботы, - она наклонилась поближе и зашептала. - "Не бойся: этот остров полон звуков. И голосов отрадных и безвредных". - Это "Буря", - сказала она.
Я побродил туда-сюда в потоке туристов, задержался ненадолго у «Пьеты» Микеланджело, посмотрел на скульптуру через пуленепробиваемое стекло. Она всё равно впечатляла. Стеклянное заграждение добавило истории ещё один слой. Оно словно подчёркивало разрыв между умирающим Христос и современным миром, разрыв, возникший из-за желания защитить
Всё, что мы любим в этом мире, происходит из наших ошибок, из нашей боли. Всё, что создаёт человек, служит лишь одной цели - уменьшить ужас этого мира.
Печаль всё замедляет, придавливает тебя к дивану, выбрасывает из жизни. Горе поступает иначе. Горе вышвыривает тебя из самолёта. Горе - это ужас в чистом виде.
Я не смогла бы поцеловать парня, не зная, что он вообще любит. Это как будто - не знаю, пойти в церковь, не имея понятия о религии.
Как-то по Радио-4 какой-то остряк сказал, что если бы Бетховен жил сейчас, то он бы играл в рок-группе на соло-гитаре. Нет. Он бы сидел на железнодорожной платформе, дышал в бумажный пакет и молился бы, чтобы поскорее проехал поезд, с которым все кончится.