В Сане же особенно убивало то, что его мироздание было плоским, незыблемо покоилось на трех слонах, но при этом мысль о слонах — чем они живы, не надорвутся ли ношей — в Санин разум не проникала. И от этого надо было регулярно куда-то сбега́ть.
Лента Фейсбука тянулась паровозным дымком, создавая иллюзию приключения, движения, нужности безразличных друг другу людей.
На расстоянии Лиза испытывала к родителям приступы острой нежности. На расстоянии они так быстро старели.
Написать «я люблю тебя» получилось два дня спустя, что-то все время мешало. И только когда написала, испуганно поняла, что за эти сорок восемь часов он мог умереть, любой человек за такую бездну времени и безлюбости может легко умереть, и дала себе слово по крайней мере извиняться уж сразу...
Звать любовью привычку, совместность, пусть даже общность судьбы, и разделенное счастье родительства, и радости секса — чего тебе, дуреха, еще? — все равно казалось нечестным.
Вдруг пугающе незнакомый и этим так остро желанный... Ведь влечение к незнакомцу есть случай беспримесной страсти, не замутненной ничем, даже любовью.
Жизнь не дачный чердак, и она не может быть завалена прошлым по самое некуда.
А Лиза стоит и не знает, как быть. Впустить невозможно прогнать. Обидеть нельзя пригреть.
Как это бывает только на юге, который для северянина всегда — отпуск, молодость, счастье, ворованный виноград, украденные поцелуи.
Через четыре дня Лизе должно было стукнуть тридцать, грянуть, бабахнуть, но не исполниться. Исполняться должны желания.