Ведь кто-то еще сказал, что ужасный конец лучше ужаса без конца.
Горе делается неотменимым тогда, когда о нем знают все.
не единение, но чувство капли, живущей теми же токами, что и весь океан.
А мама хриплым голосом ничему не удивляющейся училки: только глаголы прошедшего времени позволяют обозначить род существительного — мой женский род.
Сердце снова запрыгало, будто взбалтываемый желток. Сердце и есть желток. Как же зимой не хватает цвета! Особенно желтого и зеленого. Синего тоже.
А она чувствует только одно — как смертельно ей надоело чувствовать, но больше она ничего не умеет.
Она поднялась, потому что когда стоишь, голос всегда деловитей.
Папа любил с равной страстью Георгия Иванова и Владимира Маяковского. А мама считала, что эта пара может ужиться только в сознании, страдающем несварением. Папа на это ей отвечал, что поэзия воспринимается сознанием в последнюю очередь.
Но мама никогда не ругала папу по существу, почему-то так между ними было заведено, по существу она роняла лишь вежливое замечание, а спустя полдня вдруг обрушивалась, отыскав посторонний повод — либо высоконравственный, либо интеллектуальный. Потому что ей не пристало стенать из-за какой-то картошки.
Мы все одинаковые, но каждый из нас не похож на другого. И это прекрасно