— Вы не считаете, что всякая жизнь священна? — Это красивая концепция, но каждый раз, когда я умываюсь, я убиваю микроскопические создания, которые надеялись жить на мне
В любом случае все, что происходит, всегда отличается от того, что мы можем представить.
Множество людей не верят в Бога. Проблема же в том, что мы не можем выбросить мертвеца в мусоросжигатель, не устроив ему хоть какую-то панихиду.
Бог никогда не бывает жестоким. Жизнь может быть жестокой, но не Бог. Во Вселенной, ставшей опасной благодаря дару свободной воли, всегда можно рассчитывать на Божью помощь; что бы ни произошло, Он ценил возможности каждого из Своих детей.
...реальность необъективна, но всегда только и ждёт, чтобы изменить форму и найти новые определения для себя, в зависимости от людского отношения.
Вот так бывает: сломя голову бежишь в открытые двери и наталкиваешься на стекло.
...необходимость - мать изобретательности.
Священная книга, из которой он всю свою жизнь проповедника черпал вдохновение, имела один жестокий порок: она не могла ободрить и дать надежду тому, кто не религиозен. «Для Бога нет ничего невозможного», — провозгласил Лука, и это заявление, которое Питер всегда считал самым радостно-обнадеживающим из всех возможных, теперь перевернулось с ног на голову, словно умирающее в конвульсиях насекомое, и зазвучало как «Без Бога все невозможно».
Если кто-то ронял тарелку и она разбивалась, на следующий день они еще помнили, что тарелка разбилась, но, вместо того чтобы оживлять инцидент с падением тарелки, их мысли были заняты изготовлением новой.
Неожиданные открытия часто происходят именно тогда, когда все кажется невозможным
Однажды Господь прислал мне сообщение с таким текстом: «Выбрось телевизор, Питер, это пустая трата времени». Что я и сделал
Наука, сказал он, не есть нечто таинственное, не какая-то исполинская сила, это просто название для тех блестящих идей, которые приходят в голову некоторым парням, когда они лежат ночью в постели.
Возможно, я бы посвятил жизнь перевоспитанию людей в этом обществе, уча их убивать утят более гуманно. Но лучше я посвящу жизнь чему-нибудь, что может убедить людей гуманнее относиться друг к другу. Потому что люди страдают больше, чем утки. — Вы бы так не думали, будь вы уткой. — Будь я уткой, я бы вообще, наверно, никак не думал. Именно высшее сознание и есть причина всех наших горестей и страдания, не правда ли?
...А сейчас ты проживаешь новую жизнь, где твое тело больше никогда тебя не подведет, тебе не нужен инсулин или никотин, и никто тебя больше не обманет, и каждая тайна, тревожившая твой разум, уже открылась тебе, и каждая рана, причинявшая страдания, уже затянулась, и тебе жаль нас, оставшихся здесь, внизу, еще волочащих наши тяжелые тела по земле.
Бывают времена в нашей жизни, когда мы чувствуем себя неуязвимыми, несмотря на все невзгоды, а порой вроде все идет хорошо, но мы ощущаем собственную хрупкость и трепетность, едва открыв глаза поутру. Никто не обладает иммунитетом против таинства равновесия.
К сожалению, так уж устроен человеческий мозг: он просеивает личные отношения и восприятия через сито памяти, оставляя только самые характерные, возможно, даже не самые важные моменты.
Мир меняется слишком быстро. Отвернешься на секунду от чего-то, что было вечно, — и от него уже одно воспоминание
Человек становится для тебя открытой книгой, если узнать его поближе. И его интонации, и окончание фраз, искорки в глазах — тончайшие символы, неведомые официальной науке, на которых можно при желании построить дружбу на всю жизнь
Надежда — хрупкая вещь, хрупкая, как цветок. Кто-то насмехается над хрупкостью, но это лишь те люди, для кого жизнь темна и полна тяжких испытаний, люди, которые злятся, не веря, что нечто хрупкое само по себе может давать кому-то утешение. Они предпочтут растоптать цветок сапогом, будто говоря: «Смотрите, как слаб он, смотрите, как легко его уничтожить!»
Счастье — штука иллюзорная, неуловимая, она похожа на лесного мотылька, который сливается с древесной корой, никогда не знаешь, здесь он или уже упорхнул...
Питер вдруг понял со всей ясностью истинную суть шрама: не изъяном он был, а чудом. Все шрамы у кого бы то ни было за всю историю человечества были не страданием, но триумфом — триумфом над тленом, победой над смертью.
— Не ждите, что это будет самая прекрасная вещь на свете, и вы не будете разочарованы. — Отличный подход на все случаи жизни, — заметил он.
В глазах Господа все мужчины и женщины нагие. Одежда — фиговый листок, не более. А тела под одеждой — лишь ещё одна прослойка, одеяние из плоти под непрактичной оболочкой тонкой кожи разнообразных оттенков розового, жёлтого и коричневого. И только души реальны.
Не каждая встреча может что-то изменить. Большинство разговоров были просто дружелюбным обменом воздухом.
Оказывается, это большое искусство — ходить медленнее, чем тебе велит инстинкт, соизмеряя шаг с человеком куда меньшего роста и не испытывая при этом ни раздражения, ни неловкости. Фокус был в том, чтобы вообразить, будто идешь вброд в воде по пояс под надзором судьи, который начисляет тебе дополнительные очки за равновесие.