Самый лучший учитель доводит смысл жизни человеческой не до разума ученика, а до его сердца.
Смысл можно напряженно искать, а можно его придумывать.
Если нацисты требовали, чтобы уничтожению предшествовало унижение, значит, они признавали именно то, что так настойчиво пытались скрыть: человеческую природу жертвы. Унизить – значит признать, что твоя жертва чувствует и думает, что она не только ощущает боль, но и понимает, что ее унижают.
Самое для нас дорогое часто бывает дороже истины.
Мир продолжает жить, потому что где-то кто-то не спит. Если вдруг случится так, что все заснут, мир исчезнет.
Как можно ненавидеть все там, откуда приехал, и при этом не испытывать ненависти к себе самому?
Тишина бывает ответом как на опустошенность, так и на переполненность.
Истинная надежда не имеет ничего общего с ожиданием.
В еврейской традиции о праотцах говорят «мы», а не «они». «Когда мы вышли из Египта…» Такое отношение к прошлому учит сопереживанию и ответственности перед свершившимся, но важнее здесь то, что время при этом сжимается. Еврей вечно исходит из Египта.
Каким должно быть самое малое из добрых дел, чтобы его можно было назвать героическим? Что-бы сохранить совесть в те дни, достаточно было лишь намека на действие, совсем ничтожного движения, измеряющегося микронами, – отвести в сторону взгляд или просто закрыть глаза, пока бегущий человек пересекал поле. А те, кто давал воду или хлеб! Они достигали высей, недоступных ангелам...
Насилие утверждается, свершившись единожды. А добро утверждается повторением.
Каждый миг реальной жизни – даже самый обыденный и заурядный – проникнут образами несбывшейся жизни.
Иногда на тело нисходит откровение, потому что ничего другого ему больше не остается.
А если научишься любить какое-то одно место, то сможешь когда-нибудь научиться любить и другое.
В изгнании, на чужой земле человек начинает петь старые песни детства.
И даже если само действие простительно, никто не вправе брать на себя ответственность за прощение от имени мертвых. Нет такого акта насилия, последствия которого прошли бы бесследно. А когда тот, кто вправе простить, уже не может ничего сказать, остается лишь молчание.
Разрушение не образует вакуум, оно лишь преобразует наличие в отсутствие.
Не обманывайте себя. Женщины никогда не впадают в такую истерику. По своему опыту я знаю, что они смотрят на мир совершенно трезво, без иллюзий. Мы, мужчины, намного более эмоциональны.
Люди как дети, их нужно постоянно тормошить. Иначе все летит к черту. Только преступность или что-то похожее, пожалуй, способно их расшевелить. Они понимают, что нужны друг другу, что вместе они больше, чем сумма частей. Но чтобы они осознали это, их безопасности всегда должно что-то угрожать.
Пересечение границ – моя профессия. Эти полосы ничейной земли между контрольно-пропускными пунктами каждый раз обещают так много: новую жизнь, новые ароматы и новые впечатления. Но в то же время они вызывают у меня смутное чувство тревоги, побороть которое я не в силах. Когда таможенники досматривают чемоданы, мне кажется, будто они пытаются распаковать мое сознание, найти в моих мечтах и памяти что-то запрещенное к провозу.
Этот швед был слишком замкнут и угрюм, слишком погружен в свое недовольство миром, чтобы действовать решительно.
Полагаю, у меня заниженная самооценка, но, пожалуй, так и надо себя вести. Люди не настолько прекрасны.
Носить маску неисправимой реалистки, которая все воспринимает трезво, без иллюзий, – слишком простой выход.
По-моему, счастье здесь, как шум, запрещено правилами внутреннего распорядка.
Нет ничего лучшего для успокоения нервов, чем бешенство и насилие в умеренных дозах.