– Он не честный, – вздохнул Колобок. – Он принципиальный.
– Это как?
– А вот так. Принципиальность – это та же честность, только себе на выгоду. Понял разницу?
— Учтите, дамы, я положила на него глаз, — уведомила Руби.
— Вы с ним в разных весовых категориях, — не сдержалась Селена. — Он моложе, красивее и совершенно точно умнее!
— И это прекрасно, — согласилась Руби. — Зачем мне старый, страшный, тупой мужик?
— То, что не убивает, делает нас сильнее, — ответил он, осторожно погладив ее пальцы, и Тиль отняла руку.
— Нет, — возразила она. — То, что не убивает, делает нас обозленными на мир, сломанными и, в итоге, одинокими.
— Терпеть не могу змей, — сипло пожаловался Ланс. — Когда я лежал в гробу, мне вечно мерещилось, что по мне кто-то ползет.
— Вечно — это час? — уточнила Тиль.
— Может и два. Или даже три. Я потерял счет времени!
— У меня дефицит тактильных ощущений, — заявил Ланс, приобнимая ее за талию. — Сто лет одиночества!
— Просто выбирайся уже из своей могилы, Матильда, — сказал он. — Открываться людям страшно, но прожить еще сотни лет вот так, добровольно себя замуровав, — еще страшнее.
— Тебе стоит почитать свежую главу моего романа, — сказала Селена. — О тонких эманациях души. Скорее всего, ты снова ничего не поймешь, но, может, на бессознательном уровне хоть что-то отложится.
— У меня такое чувство, что все твои писули бессознательные, — ответила Руби. — И я еще не отошла от предыдущей главы, спасибо.
— Люди видят то, что им показывают. Внимание цепляется за детали.
Мир Алисы мог меняться. То, что она видела, трогала, осязала — существовало, и изменить его она уже не могла. А вот остальной мир был для нее точно шляпа фокусника, из которой можно достать белого кролика с розовыми глазами, разноцветную ленту или алую розу. Главное — знать, что хочешь достать, когда засовываешь в нее руку.
... Что за мужики пошли?
Даже цветов купить не додумался.
Типа я и сам как подарок.
Ненавижу такой тип мужчин. Красиво снаружи, но слишком пусто внутри. Они считают, что если у них есть деньги, связи и положение в обществе, то женщина на которую упадет их божественный взгляд должна пасть ниц и желательно сразу на постель уже готовая, доступная и делать все сама ради его удовольствия....
— Смотри, цветы! — указал он на лужайку, где яркие желтые первоцветы рассыпались солнечными зайчиками. — А там белка! — воскликнул, задирая голову.
— У меня такое чувство, будто я завела щеночка, — съязвила Тиль.
— Я милый, энергичный и норовлю тебя облизать, — ухмыльнулся Ланс. — Все сходится.
То, что не убивает, делает нас обозленными на мир, сломанными и, в итоге, одинокими.
- Вот как, - настороженно произнесла Матильда. - Вы могли бы просто сказать "спасибо", зачем раздевались?
- Вы предложили, а я не стал отказывать красивой женщине, - ответил от, ухмыляясь.
— Я не вмешиваюсь в созданное природой, — ответила Тиль. — Лишь исправляю искажение.
— Вот потому ты и целитель лишь третьей категории, — он укоризненно покачал головой.
— Я начинаю понимать тех людей, что обмотали тебя цепями и похоронили в железном гробу, — нахмурилась Тиль.
— Странно, но его подпись будто бы стала длиннее, — сказала Тиль, вглядываясь в потухшую закорючку на бумаге.
— Не только подпись, — глаза Ланса хитро сверкнули. — Кое-что еще. Я решил одну небольшую, я бы даже сказал, крохотную проблему вашего главы… Ты наверняка в курсе, о чем я. Ведь ты числишься его личным врачом. А он оказал мне ответную любезность и назначил меня твоим напарником в новом деле. Я теперь вообще его любимчик, — похвастался он.
— Постой, — щеки Тиль порозовели. — Ты что же… ты ему увеличил… Да что ты себе позволяешь!
В жизни бывают дрянные периоды, но они проходят. И важно оставлять их там, в прошлом.
- Вы боитесь замкнутых пространств? - догадалась она, повернувшись к Лансу, который уселся напротив.
- Недолюбливаю, - признался он. - А вот вы, Матильда, понравились мне с первого взгляда еще полтора года назад.
- У вас не было глаз, - возразила она. - Вы не могли меня рассмотреть.
- Я видел вас всей своей сущностью.
- Вы пытались обглодать мне лицо.
-Согласен, неловко вышло, -вздохнул он. - Прошу прощения. Сто восемь лет без еды.
— А как же — мы в ответе за тех, кого откопали? — выкрикнул Ланс, цепляясь руками за дверной косяк.
Она села за стол, отвернулась к окну. Кто знает, зачем ему понадобилось его открывать, но погода сегодня чудесная: солнце светит, воробьи чирикают, как сумасшедшие, ручьи журчат, а дворник оббивает сосульки лопатой, и даже его приглушенный мат кажется верным признаком весны...
- Что вы там пишете? - полюбопытствовала Сара.
- То, что заставит нашего призрака явиться, - улыбнувшись, ответил Ланс.
Сара подошла ближе, посмотрела через его плечо и хмыкнула. На листке ровным, аккуратным почерком было написано одно предложение: "Симпотичные дети одели сопоги и пошли в лес, где стали собирать грибы и ложить их в корзинки".
- Можно я добавлю? - попросила она, и Ланс отдал ей ручку.
- Скоро ихние корзинки были полны, - дописала Сара. - Если Вивиан не придёт исправлять ошибки, я очень удивлюсь.
Свенденборг размышлял о серьёзных вещах, таких, как душа человека, жизнь и природа, - словом, обо всём, о чём трудно что-либо сказать толком.
Это не обычная фотография двух людей, стоящих перед объективом, чтобы запечатлеть некую связь между ними, их общность. Она изображает скорее прямо противоположное. Здесь люди расстаются. Между ними больше нет ничего общего. Они теряют друг друга. Поэтому эта фотография наводит на меня грусть, она запечатлела нечто невозвратное. Может быть, тяжкое прощание.
Очевидно, мир - это не только маленький клочок земли, на котором мы живем, мир - это нечто большее. И, возможно, предназначенное не только для нас... Нет, никогда уже мы не сможем чувствовать себя в полной безопасности.
Как-то раз Надя в своей наивно-рассудительной манере сказала Каролине, что чем старше она становится, тем больше понимает, как ужасно на самом деле устроен мир. В нем постоянно происходят такие страшные вещи.
...Не знала я также и людей на этой фотографии. Но в ней было что-то такое, что задерживало взгляд. Что-то магическое, какой-то отблеск. А именно - отблеск грусти. Казалось, что на мгновение ты прикасаешься к чему-то безвозвратно утраченному.
Строго говоря, это относится ко всем фотографиям. Они увековечивают момент, которого, после того, как он запечатлен, больше не существует. В этом заключается парадокс фотографий. И, наверное, именно поэтому мне от них иногда становилось тоскливо.