Если вы вцепитесь во что-то слишком сильно, оно может сломаться.
Если вы вцепитесь в кого-то слишком сильно, вы рискуете сломать этого человека. Вы ведь будете напрягать связующее звено до предела прочности.
Родившись на свет, мы все время чего-то ищем: еду, тепло, комфорт. Если нам везёт, то жизнь становится долгим путешествием, полным
Любовь отнюдь не представляет собой нечто хорошо различимое и отчётливое. Иногда, конечно, она податливая и понятна, но также может быть странной, непостижимой, аморфной. И очень даже часто любовь - это в действительности вовсе не она. Ее границы становятся расплывчатыми, и тогда вопрос заключается уже только в том, чтобы как-то выжить. Она сначала заключает нас в свои теплые объятия, а затем швыряет на пол.
Она для нас благословение или проклятие?
Может быть, в этом и заключается жизнь. В ней случаются всего лишь небольшие периоды счастья, которые мы должны лелеять в памяти, чтобы как-то пережить мрачные серые дни.
Все самые лучшие истории любви являются, конечно же, и самыми мучительными. Если несчастные влюбленные всё-таки оказались бы в конце концов вместе, они вскоре начали бы спорить по поводу того, кому из них мыть посуду.
Любовь должна быть простой, правда?
Х любит Y, а Y, в свою очередь, любит Х.
Почему не может быть именно так?
Потому что для этого нужны два человека. Два разума, две силы воли. Двое желающих соединиться; двое выбирающих себе путь - схожий путь, если не абсолютно одинаковый.
Действительность - это нечто суровое, нечто такое, от чего никуда не денешься: приходится каждый день принимать жизненно важные решения в условиях, когда ты едва можешь выбрать, из какой крупы сегодня приготовить кашу.
Жизнь могла бы быть очень простой, если бы мы умели правильно оценивать самих себя.
- Постарайся запомнить: ты служишь папе!– Мне бы хотелось думать, что я служу Богу, – спокойно сказал Паломбара.
Ни один человек не может сказать, за что он готов умереть, пока не наступит решающий момент.
Высокую цену приходится платить за веру – в Бога, свет и надежду.
– Твой язык острее ума, дорогая, – сказала она. – Анастасий же знает, как скрыть свой ум за маской смирения. Тебе бы тоже следовало этому научиться. Не всегда разумно выглядеть умной, – Зоя прищурилась, – даже если бы это действительно было так.
– Господь не оставляет нас, – вслух сказала Анна, – это мы Его оставляем.
Дорога всегда оказывается дольше и тяжелее, чем мы себе представляли. И рай выше, поэтому путь к нему тяжел и долог.
Почему со временем мы перестали осознавать страдания Христа? Как будто Он был не из плоти и крови, как все остальные, как будто Его ужас, Его боль, Его муки были иными. Ответ прост: чтобы не задумываться об этом. Так нам легче Его предавать.
Красота лишь поначалу божий дар. Ты приближаешься к возрасту, когда она становится искусством.– А затем наступает время, когда красота – уже чудо, – фыркнула Елена.
ОБСТОЯТЕЛЬСТВ НЕ СУЩЕСТВУЕТ. Ты не родился кузнечиком или барсуком, а значит, нет обстоятельств, с которыми ты не мог бы справиться!
Звонка его ждешь не всем существом, а так Одной предательской хромосомой.
– Тань, да ты не переживай! Спи, как хочешь! Хоть каракатицей, хоть спрутом, если нравится, я не против!
Люди не воланчики и не мячики, им бывает больно.
Мне многое говорит священный трепет, который я испытываю порой, соприкасаясь с разумом давно умершего человека и понимая: я на земле не один. Были люди, которые чувствовали то же, что я, и которым иногда удавалось выразить невыразимое. «Лишь пересмешник поет на опушке леса». «Я есмь путь, и истина, и жизнь. Верующий в Меня, если и умрет, оживет». «Жизнь моя легка в ожиданье смертного ветра, как перышко на ладони около глаз».
Я подошел и посмотрел в его пустые нечеловеческие глаза. Никогда еще я не видел робота так близко, ведь меня учили бояться их и уважать. Теперь, глядя в его тупое искусственное лицо, я впервые понял, что эта глупая пародия на человека не значит ровно ничего. Роботов когда-то изобрели из чистой любви к технологии, позволившей их создать. Их дали миру людей как оружие, которое ради «необходимости» практически этот мир уничтожило. И, еще глубже под бессмысленной пустой маской, такой же, как у тысяч роботов его модели, я различал презрение: презрение к жизни обычных мужчин и женщин, которое испытывали создавшие его люди. Эти люди, эти инженеры придумали ложь, будто роботы избавят нас от тяжелого монотонного труда, чтобы мы росли и развивались внутренне. Как же надо было ненавидеть человечество, чтобы создать такое – такую мерзость перед очами Господа.
У меня мурашки побежали по коже оттого, что я стою ночью в полной тишине среди тысяч и тысяч книг.
Подобно чудовищу Франкенштейна, он пробудился к активной жизни разрядом электрического тока, вышел из резервуара взрослым и способным говорить, хотя поначалу неразборчиво. В огромном, замусоренном фабричном цеху, лежа на носилках, он огляделся взволнованными темными глазами и почувствовал, как сознание волной накатывает на его новорожденное существо, становится его существом. От силы этого ощущения – ощущения себя в мире – из его горла вырвался сдавленный вопль...
Порядочность была частью моего поганого обучения, которое якобы освобождало мой разум для полного «роста», «самопознания» и «самодостаточности». На самом же деле меня, как и всех предназначенных для умственного труда, превратили в накачанного наркотиками, зацикленного на себе нерассуждающего идиота. До того как научился читать, я жил в мире одурманенных, зацикленных на себе идиотов, и все мы подчинялись правилам личного пространства ради некой призрачной самореализации.