Живые тела - это машины, запрограммированные генами, которые выжили.
Мы должны учить наших детей альтруизму, поскольку нельзя ожидать, что он составляет часть их биологической природы.
Пути ДНК неисповедимы.
Отклонившись так сильно от темы, я не могу удержаться от того, чтобы не пойти еще чуть дальше.
Каждого из партнеров можно рассматривать как индивидуума, который стремится эксплуатировать другого, пытаясь заставить его внести больший вклад в выращивание потомков. В идеале каждый индивидуум "хотел бы" совокупляться с возможно большим числом представителей противоположного пола, предоставляя в каждом случае выращивание детей своему партнеру.
Если я скажу, что меня больше интересует защита от истребления крупных китов, чем улучшение жизненных условий людей, я рискую шокировать этим некоторых своих друзей.
Человеческий зародыш, чувства которого находятся на уровне амёбы, пользуется значительно большим уважением и правовой защитой, чем взрослый шимпанзе. Между тем шимпанзе чувствует и думает, и возможно - согласно новейшим экспериментальным данным - способен даже освоить какую-то форму человеческого языка.
Применение противозачаточных средств иногда критикуют как «противоестественное». Да, это так — очень противоестественное. Беда в том, что противоестественно и всеобщее благосостояние.
Причина наших извечных мучений заключается в неспособности слишком многих из нас понять, что слова — это всего лишь орудия, существующие для того, чтобы ими пользоваться, и что если в словаре имеется такое слово, как «живой», то из этого вовсе не следует, что оно обозначает нечто определенное в реальном мире. Будем мы называть первичные репликаторы живыми или нет, они были нашими предками; они были нашими родоначальниками.
Ген представляет собой основную единицу эгоизма.
Все живое эволюционирует в результате дифференциального выживания реплицирующихся единиц.
«Самая срочная евгеническая политика сейчас, — настаивал Осборн, — понимать, что контроль над рождаемостью [должен быть] сделан одинаково доступным для всех людей в каждом классе общества, поскольку существует новое свидетельство, что у более успешных или более интеллектуальных людей в пределах каждой группы скорее может быть больше детей, чем у менее интеллектуальных людей в пределах этой группы… эти тенденции благоприятны генетическому усовершенствованию». В своей речи на ежегодном собрании американского Общества евгеники в 1959 году Осборн заявил:«С завершением Второй мировой войны генетика сделала большой прогресс, и возникла реальная наука человеческой генетики. Евгеника наконец принимает практическую и эффективную форму». Генетика стала новым названием для евгеники.
«…само слово евгеника имеет в дурную славу в некоторых областях. Мы должны спросить себя, что мы сделали неправильно? Мы почти убили евгеническое движение».У Осборна был готовый ответ: люди по некоторым причинам отказывались признавать, что они люди «второго сорта» по сравнению с Осборном, Рокфеллером, Сангер и их «высшим классом». Как выразился Осборн:«Мы оказались не в состоянии принять во внимание черту, которая почти универсальна и очень глубока в человеческой натуре. Люди просто не желают согласиться с идеей, что генетическая основа, на которой был сформирован их характер, является низшей и не должна воспроизводиться в следующем поколении. Они не согласны с идеей, что они все, в основном, второго сорта…» Осборн предложил изменение. Евгеника должна была теперь продаваться на массовом рынке в новой упаковке. Вместо того чтобы говорить об устранении «низших» людей через принудительную стерилизацию или контроль рождаемости, надо теперь говорить о «свободе выбора» размера семьи и ее качества. Уже 1952 году, присоединившись к Джону Д. Рокфеллеру–третьему в Совете по народонаселению, Осборн увидел огромный потенциал для евгеники в контрацепции и массовом образовании, пусть и замаскированном под свободу выбора. Один из его первых проектов стал вложением денег Совета по народонаселению в исследование в новых «контрацептивных таблеток».
(...) в некоторых частях света существование скота обусловливается насекомыми. Пожалуй, Парагвай представляет самый разительный пример этого: в нем не одичали ни лошади, ни рогатый скот, ни собаки, хотя южнее и севернее его они кишат в диком состоянии. (...) это зависит от встречающейся в Парагвае в громадных количествах известной мухи, (...). Дальнейшее возрастание численности этой мухи, как она ни многочисленна, должно обычно сдерживаться каким бы то ни было образом, вероятно, другими паразитическими насекомыми. Отсюда, если бы количество некоторых насекомоядных птиц убавилось в Парагвае, количество паразитических насекомых, вероятно, увеличилось бы, а это уменьшило бы число мух, (...); тогда рогатый скот и лошади могли бы одичать, а это несомненно сильно изменило бы (как я действительно наблюдал в некоторых частях Южной
Америки) растительность; это в свою очередь сильно воздействовало на насекомых, что опять-таки, (...) повлияло бы на насекомоядных птиц — и так далее, все возрастающими по сложности кругами. В природе отношения никогда не будут так просты. Столкновения за столкновениями непрерывно повторяются с переменным успехом, и, однако, в конце концов силы так тонко уравновешены, что облик природы в течение долгих периодов остается однообразным, хотя какая-нибудь мелочь несомненно дает победу одному органическому существу над другими. И тем не менее так глубоко наше невежество и так велика самонадеянность, что мы удивляемся, когда слышим о вымирании какого-нибудь органического существа и, не видя тому причины, взываем к катаклизмам, чтобы опустошить землю, или сочиняем законы продолжительности существования жизненных форм!
Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с её различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм.
Когда я рассматриваю все существа не как результаты отдельных актов творения, а как прямых потомков немногих существ, живших задолго до отложения первых пластов кембрийской системы, они облагораживаются в моих глазах.
Размышляя о борьбе за выживание, мы можем утешать себя уверенностью, что эти столкновения в природе имеют свои перерывы, что при этом не испытывается страха, что смерть обыкновенно разит быстро и что сильные, здоровые и счастливые выживают, множатся.
Когда мы перестанем смотреть на органическое существо, как дикарь смотрит на корабль, т. е. как на нечто превышающее его
понимание; когда в каждом произведении природы мы будем видеть нечто, имеющее длинную историю; когда в каждом сложном строении или инстинкте мы будем видеть итог многочисленных приспособлений, каждое из которых полезно их обладателю, подобно тому как всякое великое механическое изобретение есть итог труда, опытности, разума и даже ошибок многочисленных тружеников; когда мы выработаем такое воззрение на органические существа, как неизмеримо — говорю на основании личного опыта — возрастает интерес, который представит нам изучение естественной истории!
В первых пяти изданиях Ч. Дарвин не употреблял понятия «эволюция», которое в его время еще применялось для обозначения индивидуального развития. Лишь в шестом издании, возражая критикам своей теории, Ч. Дарвин несколько раз употребил понятия «эволюция» и «эволюционисты» в современном значении. Обычно же он пользовался выражением «общность происхождения, сопровождаемая модификацией».
Здоровье мое далеко не цветущее.
О том, как ценят своих животных даже дикари Огненной Земли, мы можем судить по тому факту, что во время голода они убивают и пожирают своих старых женщин, ценя их менее своих собак.
Я очень хорошо сознаю, что нет почти ни одного положения в этой книге, по отношению к которому нельзя было бы предъявить фактов, приводящих, по-видимому, к заключениям, прямо противоположным моим.
Если бы возможно было показать, что существует сложный орган, который не мог образоваться путем многочисленных последовательных слабых модификаций, моя теория потерпела бы полное крушение. Но я не могу найти такого случая.
Не так важно, что случилось в жизни человека, но важнее то, какое значение он придает случившемуся.
Страх, неуверенность и голод влияют на человека так, что он становится несдержанным, и сердится на того, кто любит нас больше всего. Все же любовь и ответственность за семью держали нас вместе, и мы стали еще больше близки друг к другу в той трудной ситуации. Мы знали, чего хотим, куда стремимся, только не знали, будем ли мы когда-либо там.