Учитесь видеть то, что будет, а не то, что есть.
Подарок — прекрасная вещь, но только в том случае, если он преподнесен от души, если его преподносит человек, любящий дарить подарки. В противном случае это не подарок, а, скорее, взятка или попытка подкупа.
Задолго до того, как Линдон Джонсон стал президентом США ... он разработал десять правил успеха..: 1. Научитесь запоминать имена. Если не удается, это может быть сигналом того, что ваш интерес не вполне искренен.
2. Будьте приятной личностью, чтобы не вызывать чувство напряжения у тех, кто общается с вами. Будьте уютным, как старый разношенный ботинок или старая шляпа.
3. Научитесь спокойствию, и тогда ничто не выведет вас из себя.
4. Не будьте эгоистом. Берегитесь, чтобы не прослыть всезнайкой.
5. Становитесь интересным для людей, чтобы в общении с вами они видели нечто ценное.
6. Изучайте себя, чтобы избавиться от личностных «колючек», в том числе тех, наличия которых не осознаете.
7. Искренне, на основании христианского учения, постарайтесь уладить все недоразумения и размолвки, которые были у вас ранее или есть сейчас. Забудьте все обиды.
8. Выказывайте на практике хорошее отношение к людям, пока не станете делать это искренне и неподдельно.
9. Всегда находите слова поздравления по поводу чьих-либо достижений, проявляйте симпатию к тем, кто огорчен или разочарован.
10. Укрепляйте в людях силу духа, и они искренне полюбят вас.
Всегда выбирайте лучшее. Вы не можете позволить себе жизнь «второго сорта».
Внешний вид аккуратного, хорошо одетого человека говорит: «Вот солидный человек, умный, преуспевающий, услуживающий доверия, надежный. Он уважает себя, а и уважаю его».
Внешний вид взлохмаченного неряхи говорит: «Вот человек, который работает абы-как. Он легкомысленный и небрежный — короче говоря, малозначимая личность. Он не заслужил почтительного обращения. Он привык, что им постоянно помыкают».
Поражение – это ценность, если извлечь из него урок.
Настойчивость плюс эксперимент — вот формула победы.
...умение найти нужную информацию в нужный момент намного важнее, чем склад информации в голове.
Возможность — это на 95 процентов настойчивость.
...платите в два раза больше, покупайте в два раза меньше. Твердо запомните это правило и всегда следуйте ему, покупая любой предмет одежды, будь то шляпа, костюм, пальто, обувь или носки. Когда речь идет об одежде, качество намного важнее, чем количество.
Поражение — всего лишь состояние ума, и не больше.
Как сновидения, исполненные смысла ночью, при свете дня могут казаться пустыми, так и поэт, и пророк могут оказаться в роли дураков в глазах здравомыслящих судий.
Только рождение может победить смерть — рождение, но не возрождение старого, а именно рождение нового героя. И там, где мы боялись обнаружить нечто отвратительное, мы найдем бога; там, где мы рассчитывали вырваться наружу, мы попадем в самое сердце своего собственного существования; там, где думали остаться в одиночестве, мы встретимся лицом к лицу со всем миром людей.
Везде, где поэзия мифа интерпретируется как биография, история или наука, она уничтожается. Живые образы превращаются в смутные факты, относящиеся к далеким временам или небесным сферам. Кроме того, несложно продемонстрировать, что как наука и история мифология абсурдна. Когда цивилизация начинает переосмысливать свою мифологию таким образом, мифология умирает, храмы превращаются в музеи, а связующее звено между двумя перспективами исчезает. Такая беда несомненно постигла Библию и в большой мере христианское вероучение как таковое. Чтобы вернуть образы к жизни, следует искать не интересные параллели относительно современности, а проливающие свет намеки вдохновенного прошлого. Когда они обнаруживаются, обширные области, казалось бы умершей для нас иконографии снова открывают свой непреходящий человеческий смысл.
Повсюду, независимо от сферы интересов (религиозных, политических или личных), подлинно творческие деяния представлены как происходящие в результате той или иной формы смерти для обычного мира.
Мифология истолковывалась современными мыслителями как примитивная, неумелая попытка объяснить естественный мир (Фрэзер); как продукт поэтической фантазии доисторических времен, неверно понятый последующими эпохами (Мюллер); как хранилище аллегорических указаний, позволяющих личности существовать в своей группе (Дюркгейм); как коллективное сновидение, симптоматическое проявление архетипических побуждений, исходящих из глубин человеческой души (Юнг); как традиционный носитель глубочайших метафизических прозрений человека (Кумарасвами) и как Божье Откровение для детей Его (Церковь).
трудности современного человечества прямо противоположны проблеме людей, живших в сравнительно стабильные эпохи тех великих координирующих мифологий, которые ныне считаются ложью. В те времена весь смысл заключался в группе, в огромной безымянной форме, и никакого смысла - в самовыражении личности; теперь же значение не придается ни группе, и вообще ничему в мире: все за-ключено в индивидуальности.
«Поистине прекрасен был этот юноша: по семь пальцев на каждой стопе имел Кухулин и по столько же на каждой руке; его глаза горели семью зрачками каждый, а из них каждый сверкал, подобно драгоценному камню, семью искрами. На каждой щеке у него было по четыре родинки: синяя, малиновая, зеленая и желтая. Между одни ухом и другим вились пятьдесят ярко — желтых длинных локонов, что были как желтый воск пчелиный или как брошь из чистого золота, горящая в лучах солнца. На нем была зеленая накидка с серебряной застежкой на груди и вышитая золотом рубаха». Но когда им овладевал его пароксизм, «он становился страшным, многоликим, удивительным и невиданным существом» Все у него, от головы до пят, вся плоть его и каждый член, и сустав, и сочлененье — все тряслось. Его ступни, голени и колени перемещались и оказывались сзади. Передние мышцы головы оттягивались к задней части шеи и там вспучивались буграми, большими, чем голова месячного младенца. «Один глаз так далеко погружался вглубь головы, что вряд ли дикая цапля смогла бы добраться до него, прячущегося у затылка, чтоб вытащить наружу; другой же глаз, наоборот, неожиданно выкатывался и сам собою ложился на щеку. Его рот искривлялся, пока не доходил до ушей, и искры пламени сыпали из него. Звук ударов сердца, что мощно било в нем, похож был на громкий лай служившей ему цепной собаки или на рев льва, дерущегося с медведем. В небе среди туч над его головой видны были смертельные, бьющие вверх лучи и искры ярко — красного огня, которые поднимались над ним, вызванные его кипящим, диким гневом. Волосы вставали дыбом на его голове, и мы можем предположить, что если бы над ней потрясли большую яблоню, то никогда ни одно яблоко не достигло бы земли, скорее, все они остались бы на волосах, каждое пронзенное отдельным волоском, ощетинившимся от ярости. Его «героический пароксизм» был написан у него на лбу, и выглядело это, как нечто куда более длинное и толстое, чем оселок первоклассного тяжеловооруженного всадника. [И наконец] выше, толще, жестче, длиннее мачты большого корабля была струя темной крови, которая била вверх из самой макушки его черепа, а затем брызгами рассыпалась на все четыре стороны света; от этого образовывался магический туман — мрак, похожий на дымчатую пелену, окутывающую королевское жилище, когда зимним днем с заходом солнца король — время сгущает сумерки вокруг него»
«Для Бога все верно, и хорошо, и правильно, — провозглашает Гераклит, — но человек считает одно неправильным, а другое правильным»
Мифология есть психология, ошибочно прочитанная как биография, история и космология. Современный психолог может восстановить её подлинные денотации, как бы вернувшись к языку оригинала, и таким образом спасти и сохранить для современного мира богатый и выразительный документ о глубинных силах человеческого характера.
Муки преодоления собственных ограничений есть муки духовного роста.
Девушка из народности пуэбло, которая помогала своей матери месить ногами глину для изготовления посуды, почувствовала прикосновение грязи на своей ноге, но не обратила на это внимания. «Спустя несколько дней девушка ощутила, как что — то шевелится у нее в животе, но о рождении ребенка она и подумать не могла. Она ничего не сказала матери. Но это нечто росло в ней. Однажды утром она проснулась в недомогании, а в полдень родила ребенка. И только тогда ее мать узнала (впервые), что ее дочь ждала ребенка. Она очень рассердилась, но, когда взглянула на младенца, то увидела, что это вовсе не ребенок, а нечто круглое с двумя ручками, как у кувшина; это и был маленький кувшин. ‘Где ты взяла это?’ — спросила мать. Но девушка только плакала. К тому времени вернулся отец ‘Ну что же, я рад, что у нее родился ребенок’, — сказал он. ‘Но это не ребенок’, — ответила мать. Тогда отец подошел, чтобы взглянуть, и увидел, что это маленький кувшин для воды. Ему очень понравился этот маленький кувшинчик. ‘Он двигается’, — сказал отец. Очень скоро маленький кувшин для воды начал расти. Через двадцать дней он стал совсем большим. Он мог гулять с детьми и умел говорить. ‘Дедушка, вынеси меня на улицу, чтобы я мог посмотреть, что происходит вокруг’, — просил он. И так каждое утро дед выносил его на улицу, и кувшин смотрел на детей, а они, узнав из его разговоров, что он мальчик, мальчик — кувшин, полюбили его»
Там, где моралист исполнится негодованием, а поэт-трагик — жалостью и ужасом, мифология превращает всю жизнь в безмерную и ужасающую Божественную Комедию. Ее олимпийский юмор ни в коем случае не является бегством от жизни — он жесток в той же мере, как и сама жизнь, — или, если угодно, как жестокость Бога, Творца. В этом отношении мифология заставляет видеть в трагическом настроении нечто истерическое, а в обычной моральной оценке — близорукость. Впрочем, эта жестокость уравновешивается убежденностью в том, что все, что мы видим, является лишь отражением той силы выживания, которую не затрагивает боль. Поэтому такие рассказы хоть и безжалостны, но и бесстрашны, исполнены радости возвышенной безличности, рассматривающей себя во всех эгоцентричных, во всех сражающихся личностях, которые рождаются и умирают во времени.
Сновидение — это персонифицированный миф, а миф — это деперсонифицированное сновидение; как миф, так и сновидение символически в целом одинаково выражают динамику психики. Но в сновидении образы искажены специфическими проблемами сновидца, в то время как в мифе их разрешения представлены в виде, прямо однозначном для всего человечества.
Подобно счастливым семьям, все мифы и спасенные миры похожи друг на друга.