Возможно, я сделал бы все. Но не сделал ничего.
И река была вскрытой веной под солнцем.
- бывают такие моменты, и когда ты их переживаешь, ты думаешь, что запомнишь их навсегда, но потом они ускользают из памяти, и ты про них даже не вспоминаешь. пока не настанет такой день, когда тебе ничего не останется делать, кроме как копаться в своих воспоминаниях, потому что тебе больше негде жить, как только в этих воспоминаниях.
Здесь будет наслаждение. Потому что знание сексуально. Здесь будет и боль. Потому что знание - это пытка.
Проснись, ты же знаешь, что сны существуют. Пребывая внутри сна, ты полагаешь, что сон — реальность. Внутри сна ты не знаешь о мире яви.
Есть вещи, которые просто нельзя уничтожить, и память – одна из таких вещей.
Он, по-моему, из тех людей, которые превращают жизнь в приключение. Прямо как дети, ну и что с того? Это – расплата за Кортекс-Джэммерс; они просто хотят опять стать детьми.
Есть вещи, которые неизбежны. Которые предрешены.
Каждому нужно что-то такое, ради чего стоит жить.
Эй, послушай! Я боролся за то, чтобы стать тем, кто я сейчас; почему я должен давать тебе легкое направление? Продолжайте работать, мои котятки!
«Я НЕ О'КЕЙ, ТЫ НЕ О'КЕЙ – ПЕЙ, ВОТ И БУДЕТ О'КЕЙ».
Не нервничает, не дергается, ведет себя абсолютно спокойно, только вот спокойствие у него какое-то беспокойное, тревожное, в общем, спокойствие, словно знает человек, что скоро умрет, и вроде как с этим примирился, жалуется иногда на аллергию, а больше ни на что.
- Апостатом. И все потому, что я показал маме этот кроненберговский
фильм. "Видеодром", ты же его вроде видел. И вдруг оказывается, что он от
дьявола.
- А я-то думал, что все фильмы от Бога.
- Нет, Берри, есть фильмы, которые точно от Сатаны. Во всяком случае,
так говорит преподобный Фаллон. Вот и кроненберговские тоже от Сатаны, все
до единого.
Выглядели они как ублюдочный плод насильственного скрещивания автомата схемы «буллпап» с клепальным пистолетом – хотя какой же идиот станет делать автомат из ярко-желтого пластика?
этот телевизор в Мышеловке, с контейнеровоза. Скиннер говорил, что не в силах больше разобрать, какие из передач «программа», а какие «реклама», что бы эти слова ни значили.
Скиннер снова сел на своего любимого конька, насчет истории. Как она превращается в пластик – и делается пластичной, податливой.
Каждое яйцо было обернуто двумя большими сухими листьями какой-то травы. Фокус, волшебство. Эту упаковку не хотелось снимать, нарушать ее совершенство, а если уж снимешь, то никогда не завернешь яйца снова, и непонятно, как она это делает.
- Если поссать на сугроб, - сказала Шеветта и широко зевнула, - полчаются дырки. Вот глаза у тебя точно такие. Честно.
Отвертка лежала на почти молитвенно протянутых ладонях, глаза Найджела робко прятались в зарослях волос.
– Я… Ты… Ты мне очень нравишься.
– Да. – В одной руке Шеветты была гнутая отвертка, в другой – банка, полная блевотины. – Да, я знаю.
Все предельно ясно. Красный чертенок символизирует ненужную, от начала до конца бессмысленную смерть Шейпли. Жуткую первозданную глупость, гнездящуюся в самой сердцевине мироздания.
Мне было все равно, я давно вышел из возраста, когда чье-либо мнение было важно. У старости есть свои преимущества.
... лести много не бывает, тем более для начальства.
- Ну... - Танк переверну!
Я подмигнул коту. Он в ответ посмотрел на меня с презрением и жалостью, как умеют смотреть только коты и адвокаты, и бесшумно потрусил по дорожке по своим делам.
Невозможно познать огонь, зная только температуру возгорания, невозможно познать боль, зная только уровень разрушений, невозможно познать страх, имея данные только о визуальных эффектах.
Невозможно знать, что такое Ветер, зная условия перетекания воздушных масс между областями с различным атмосферным давлением.