А чувства все вредные. А жалость — это даже стыдное чувство… И ещё вредное…
А сама свобода - это состояние, когда ты весь - лишний. Наверное, такое состояние краткое и неустойчивое, но оно прекрасно.
-Ведь что такое мысль?
-Неужели знаешь? Скажи, прямо дух захватывает.
-Конечно, знаю. Мысль есть протяжный скрип, издаваемый мозгами в процессе думания.
-Да, ты крут. Это ты, наверное, на собственном опыте выяснил. Ну и как, сильно скрипят? Спать не мешают?
-Не пора ли забыться сном? А, марксисты-ленинцы? У нас-то нет бесконечного времени на сон. Мы не боги.
-Вот и нечем хвастаться.
Что есть эти ценности? Блеф. Нет никаких ценностей. Относиться к действительности следует с особым цинизмом. Нет ничего стоящего в этом лучшем из миров. Под любым глянцем - только подоплека лжи и плесени. Пустота хлещет во все щели.
Человек распадается. Осколки. Обломки. Сколько нужно сил, чтобы снова и снова латать эти пробоины, откачивать эту пустоту.
Жизнь должна иметь смысл. Должна. Но она его не имеет.
-Помянем. Помянем магистра чёрной магии, почившего в теле среднестатистического человека.
-Может, ещё и помянем. Когда будет чем. Давай все-таки спать начнём.
Терпение - лучшая из добродетелей, но пока кот целый час подстерегает мышку, ястреб может упасть камнем с неба и утащить ее.
Они всегда ведут нас туда, куда хотят, наши иллюзии власти. Они стары, как сам мир.
Как плохо мы знаем тех, кого считаем знакомыми как свои пять пальцев, кто провел рядом с нами всю жизнь.
Я никогда не просил о многом и ни на что не рассчитывал - кроме того, что близкие будут рядом. В этом и заключается счастье.
Одиночество казалось ему не только блаженством, но и исцеляющим средством.
Только лишения учат наслаждаться маленькими праздниками.
-Женщины-это опиум.
-Нет, они такие же люди, как мы. Среди них попадаются порядочные, коварные и равнодушные.
Расставания и встречи - обычное дело. Все в мире меняется, все идет своим чередом, и тайное становится явным, лишь, когда подступишь к нему вплотную.
Те, кто прячется, ничего не видят.
Так устроена жизнь: божественная красота соседствует в нем с людским уродством.
– Тебе надо делать что-то простое, – сказала я. – Заставлять себя. Рубить дрова, носить воду, мыть полы, варить суп. Заведи собаку и сколоти будку. Сама жизнь всё лечит, привязывает к миру.
Если бы научная степень гарантировала человеческую порядочность, мир был бы устроен гораздо проще, подумала я.
Главное – не сказать лишнего Кириллу! Какая же это все-таки ответственность! А мы ведь часто думаем, что самое важное – накормить, одеть, дать образование… А главное-то – в другом!
Мы не ссорились, нам просто нечего было сказать друг другу...
— Подростки — изумительные существа, — сказала я родителям Кости. — Почти инопланетяне. Они посланы в наш мир и живут в нем недолго, на полутонах яви и сновидений, как электроны на нестабильных орбитах. В их глазах всегда горит отблеск и звучит отзвук того пласта реальности, в котором живут художники. Ведь художники тоже зависают между миром идей Платона и реальностью котировки валют и картошки с огурцами. Как и художники, подростки — посредники. Этим надо пользоваться, пока возможно. Костя явно послан вам, чтобы вы могли как-то решить свои проблемы, подготовить свой семейный мир к новому этапу существования. Ведь скорее рано, чем поздно, подростки взрослеют, сваливаются на стабильную орбиту и становятся такими обыкновенными, что трудно поверить — это было: звучал тот звук, играли те краски, передвигалось в вашем пространстве это существо со своей странно-тревожной, раздражающей, инопланетно-насекомой грацией… И уже ничего нельзя вернуть…
— Но мы специально не хотели ее ограничивать…— А придется. Потому что это биологическая программа, важная для выживания детеныша высшего млекопитающего, требующая своего разрешения.
Не считай, что люди думают о тебе плохо. Они о тебе вообще не думают!
Я могу учиться в хорошем институте, где половина студентов прячется от армии, а вторая половина пришла, чтобы по настоянию родителей получить диплом. Я могу влюбиться и завести счастливую семью — острота чувств пройдет через несколько месяцев, останутся лишь тягостные взаимные обязательства, упреки — и дети, от которых — возьмите хоть меня и моего братца — никакой радости, лишь одни беспокойства. У меня признают художественный талант, и я мог бы заняться современным искусством — делать инсталляции из пивных пробок или перформансы из мятого картона и алкогольных видений своих приятелей и называть это отражением макрокосма. Еще я мог бы стать консалтинг-менеджером, сидеть в просторном офисе, похожем на продезинфицированную обувную коробку, и способствовать тому, чтобы одни люди — Я могу учиться в хорошем институте, где половина студентов прячется от армии, а вторая половина пришла, чтобы по настоянию родителей получить диплом. Я могу влюбиться и завести счастливую семью — острота чувств пройдет через несколько месяцев, останутся лишь тягостные взаимные обязательства, упреки — и дети, от которых — возьмите хоть меня и моего братца — никакой радости, лишь одни беспокойства. У меня признают художественный талант, и я мог бы заняться современным искусством — делать инсталляции из пивных пробок или перформансы из мятого картона и алкогольных видений своих приятелей и называть это отражением макрокосма. Еще я мог бы стать консалтинг-менеджером, сидеть в просторном офисе, похожем на продезинфицированную обувную коробку, и способствовать тому, чтобы одни люди произвели, а другие купили никому не нужные вещи и услуги…
Каков бы ни был мир, смерть в нем — единственный ресурс, в котором мы можем не сомневаться. Все умерли, и мы умрем. Это нам уже дано в условии задачи, это тот вклад, который лежит у каждого на счету при рождении. Раз это у нас уже есть и никуда не денется — стоит ли торопиться им воспользоваться? Можно пока заняться более непроверенными вещами — вроде образования, семьи, принесения пользы людям — вы не находите?