Хиппи был уже протестом, даже если он не произносил ни единого звука и не выходил ни на какие демонстрации. За что он был, было яснее ясного, — любовь, мир, свободу, радость, счастье.
Все натяжки исследователей, которые желают притянуть движение хиппи только к одному полюсу — к политике, неверны. Прежде всего это явление культуры, его так и называли контркультурой, то есть такой культурой, которая противостояла совковой или прочей укрепившейся государственной культуре. Подразумевалась, конечно, и политика, но как часть общей поведенческой культуры, и именно в этом русле хиппи придумали поговорку: «Лучше влезть в дерьмо, чем в политику!». То есть нельзя влезть в традиционную лживую, циничную деятельность подлой власти! Хиппи ведь не создавали партий, не баллотировались в депутаты, не занимались интригами, чтобы занять какой-нибудь административный пост. Они просто решили жить параллельно тому миру, имея друг друга в качестве моральной поддержки и ближайшего единомышленника, без которого просто тоска заест! Понимаете, некое стадо, среда необходима человеку, тем более такому, который сам себя выбросил из привычного общества. Он среди обычных людей как в пустыне! Но противостоять активно прежнему миру и неразумной, на их взгляд политике, было всегда необходимой реакцией людей, отвергающих насилие, армию, чрезмерные, в частности на вооружение, налоги и вообще нежелавших подчиняться плохим законам. Свой протест они и выражали в культурной форме, которая, безусловно, в свободных странах могла выражаться и на прямых митингах и демонстрациях.
Если ребенок имеет надежного и постоянного опекуна, то мир кажется ему стабильным, и ребенок может свободно развивать свои способности. Без этого ощущения надежности и поддержки ребенок не сможет научиться доверять другим или формировать здоровые отношения.
С учетом ограниченности большинства продовольственных запасов министерство сельского хозяйства провело мощную кампанию, призывая граждан выращивать собственные продукты питания. Вскоре частные дворы, школьные игровые площадки, общественные парки, крыши домов и даже лужайки перед лондонским Тауэром были возделаны и превращены в миниатюрные фермы, которые называли «Садами Победы». Следуя этому примеру, госпиталь организовал рядом с игровой площадкой собственные сельскохозяйственные угодья на площади в три акра, где выращивали картошку, лук-порей и морковь. Морковь пропагандировалась с особым энтузиазмом; появились лозунги о том, что она улучшает зрение и тем самым повышает вероятность выжить во время ночных налетов.
Моим противоядием от боли был гнев, и я часто принимала его.
Когда железные ворота захлопнулись за нами, мы лишились не только волос и приемных матерей. Мы потеряли нашу индивидуальность, нашу личность, нашу свободу, наш голос и практически все контакты с внешним миром.
Когда я продиралась через материнские описания, передо мной невольно возникали жуткие образы наголо обритых заключенных, сгоняемых в огороженные стальными заборами исправительные учреждения, где они будут томиться до конца своих дней. Но в госпитале не было закоренелых преступников - только невинные дети.
Наш дом был заполнен книгами. Стопки книг лежали повсюду, и была даже отдельная библиотека, где моя мать поставила полное издание "Британской энциклопедии", словари, романы и детские книги. По выходным мой отец сидел за круглым столом посреди нашей библиотеки и читал доклады или готовился к своему следующему судебному заседанию. Я валялась поблизости на деревянном полу, листая атлас или читая книжку, которую взяла с ближайшей полки. Когда я прочитала их все, мы стали совершать еженедельные экскурсии в местную библиотеку. Библиотекарши знали меня по имени и одаряли улыбками, когда я просила рекомендации. Я складывала книги на прикроватном столике и поздно вечером, когда наступало время выключать свет, моя мать, укутывавшая меня перед сном, шептала, что если хочется, то я могу читать всю ночь. Часто я так и делала.
Но Дороти никто не предложил утешения. После стрижки ей выдали комплект одежды буровато-коричневого цвета, выбранного за столетия до этого, как символ ее низкого статуса, ежедневное напоминание о ее бедности и позоре. Её предстояло годами носить эту форму, менялись лишь размеры.
Наконец плотно сбитая женщина с коротко стриженными русыми волосами и пухлым округлым лицом вразвалку подошла к детям. Она прочитала список из их фамилий. Отныне никто из взрослых не станет называть найденыша по имени. К детям будут обращаться только по обезличенным фамилиям: Смит, Джонс или Сомс, как это было с Дороти.