Когда из форм начнут появляться статуэтки — все одного размера и одного цвета, сглаживающего различия одеяний, — гончар должен будет постараться, чтобы не спутать их, не перемешать. И, погружённый в работу, даже позабудет, что глиняные формы использовать можно не бесконечно, а раз сорок всего лишь, а иначе очертания изделия утратят чёткость и отчётливость, словно фигурка постепенно утомляется от своего бытия, словно тянет её к изначальной наготе, причём не только той, что присуща голому человеческому телу, а к той абсолютной наготе, что была присуща глине, пока идея, воплощённая в форме, не начала одевать её.
... Многие слова [...] служили только дымовой завесой, в чём впрочем, нет ничего удивительного, ибо слова очень часто для того и предназначены, однако ещё хуже, когда они вовсе смолкают и превращаются в стену непроницаемо-плотного безмолвия, налетев на которую не знает человек, что и делать.
Сны ни о чём никого не предупреждают. Никого, кроме тех, кто слышит их предупреждение.
Подумал, что если у пса был хозяин и он от него сбежал и, хотя мог вернуться, не вернулся, значит хотел на свободе поискать себе другого и, следовательно, нет у меня права поступать против его воли.
Марсал счёл за благо не отвечать, ибо рот — такой орган, который тем надёжней, чем плотнее закрыт.
Любовь слепа к доводам бухгалтерии.
Веру питает жертва.
Жизнь – это сказка, которую пишет каждый для себя сам.
Нет проводника к счастью. Только попутчики.
...до умения смеяться над собой нужно дорасти.