Тщетно звать врача к больным неисцельно. Тут врач не пособит, разве сам заразится (Стародум)
... по-моему, у вас слишком много иллюзий, Жюльетта.
Она с минуту помолчала - задумчиво, быть может, огорченно.
- Вы правы. Но в принципе мне так больше нравится. Быть слегка малахольной.
О книгах он говорил, как о живых людях – старых друзьях, порой страшных врагах, некоторые представлялись ему ершистыми подростками, другие – пожилыми дамами, что вышивают по канве у камелька. В любой библиотеке, по его словам, есть ворчливые ученые и влюбленные девицы, бешеные фурии, всевластные убийцы и хрупкие бумажные юноши, протягивающие руку точеным девушкам, чья красота распадается, когда меняются описывающие ее слова. Есть книги дикие, словно не укрощенные лошади, они несут вас бешеным галопом, а вы, задыхаясь, кое-как цепляетесь за их гриву. Есть книги-лодки, мирно плывущие по озеру в лунную ночь. А еще есть книги-тюрьмы.
История мира, какой она её знает, и есть всего лишь грандиозная молва, которую кто-то взял на себя труд записать и которая так и будет меняться снова и снова, до самого конца.
– Нормально. Никогда не понимала, что значит это слово.
...когда тонешь, любая дощечка спасительна.
На 247-й странице кажется, что все потеряно. Знаете, это самый лучший момент.
«Это потрясающая книга. Она сделает вас умным. Она сделает вас счастливым». Потому что объяснять, почему тебе нравится книга, очень долго, и у меня не всегда получается. Есть такие книги, когда я их прочитала, то чувствую... вот. У меня что-то внутри шевелится. Что именно, я показать не могу. А так всё сказано, и людям надо только попробовать.
Каждая книга – это портрет, и у неё по крайней мере два лица: лицо того, кто её отдаёт, и лицо того, кто её получает.
Нас не научили единственному упражнению, которое может нас спасти: нас не научили цепляться за тень.