Все ржут, издеваются, кричат: «Ха,ха,ха! Так тебе и надо!»
Может, X равно X, а может, X не равно X
Я слишком жил: кино, бабьё и эт цетера.
Молчи! В одном его усе больше ума и печали, чем во всем, что ты сказал и подумал за всю твою жизнь.
Он просто заражал совершенно неподдельным, настоящим и внутренним интересом к
литературе. Он действительно был человеком литературы, слова. Рожденный словом, существующий со словесностью.
Ему было неинтересно учиться, потому что он понял, что это все такая мура, что это не дает ему такого движения которого он бы хотел. Сам процесс учебы его не устраивал, это ему было неинтересно. Он настолько вникал в литературу сам, и настолько ее знал,
что его не устраивал обычный процесс формального обучения.
Он не был одиозной личностью и начальство ничем не донимал — просто он был абсолютно свободен и поэтому непонятен. А все непонятное угрожает.
Мы были слишком черными для белого общества, которому служили вместе с другими полисменами, и слишком "синими" , по цвету нашей формы, для своих "братьев по крови", преданных делу борьбы за гражданские права черного сообщества.
Одно дело - работать в забегаловке, и совсем другое - нести ответственность, от которой может заисеть жизнь других. Это заставляло меня расти над собой.
На перекрестке рядом со мной и О'Деллом остановился черный мужчина с пятилетним сыном. Мальчуган с любопытством уставился на О'Делла, а потом спросил отца:
- Пап, а почему этот дядя так смешно одет?
Я начал хихикать вместе со всеми окружающими, а отец, глядя прямо на Кена, сказал:
- Он просто чертов клоун, сынок.
<...>
Эта реакция убедила меня, что мы находимся на пороге новой эры. Прежде, если бы чернокожий открыто назвал клановца в рясе «клоуном», это было бы безрассудно храбрым заявлением. Несколько десятилетий назад такой поступок, вероятно, закончился бы смертным приговором.