после чего даже герцог эль Соар назвал меня сумасшедшим. Леди эль Мора любезно поинтересовалась, какие цветочки на своей могиле я бы предпочел.
Народ при виде сидящего на положенном месте повелителя успокоился, потому что ничто так в империи не ценилось, как верность традициям. И пусть это было глупо — принимать видимость благополучия за истинное положение дел, но люди и впрямь считали, что если во дворце все идет своим чередом, то в Багдаде… в смысле, в Орне, конечно, все спокойно.
— Так ты еще и шпионишь… Проигнорировал мои пожелания, самостоятельно принял решение, посмел его осуществить, привлек для этого моих людей, потратил средства из казны, не поинтересовавшись моим мнением… Скажи: почему я не должен тебя сейчас убить?
Я тихо вздохнул.
— Наверное, потому, что у вас еще осталась такая ненужная императору штука, как совесть?
Родину не продаю, в неволе не размножаюсь.
– Я исправлюсь, – с жаром пообещал я, глядя на него честными-пречестными глазами. – Не обещаю, что к лучшему, но ведь это не главное, да?
Но теперь, сполна окунувшись в чужие чувства, я с горечью осознал: нет никакой разницы, когда тебя предают. Мужчина это сделал или женщина, старик или ребенок. Нам всем одинаково больно. Одинаково страшно понимать, что мы напрасно доверились. И еще страшнее видеть, что человек, которому мы верили безраздельно, на самом деле оказался лжецом.
Вместо этого я стану его тенью. Щитом. Мечом. Всем, чем он прикажет.
... я, хоть и говнюк, все же говнюк полезный, к тому же помеченный клятвой и волей-неволей преданный империи.
Попросил бы у его светлости денег? Зиль фыркнул. – Какие деньги? Замену б мне лучше нашел. Всего один день в этом кошмаре, и я уже хочу домой. К маме.
А я во второй раз посочувствовал бедняге Ларье, который явился в приемную с видом «а вот и смерть моя пришла». Ну точно у него рыльце в пушку. Недаром при виде казначея он побледнел, а когда в приемную вошел начальник стражи, еще и позеленел.