Наконец, Зоря кольца сняла, в карман положила. Повела ладонями по лицу, спросила с интересом:
— В жизни каурку вещую не видела. На что это копытное похоже?
— Патлы белые, глаза странные, грудь колесами. Говорит, словно ржет, — пожала плечами Решетовская.
Никто тебя так, как семья, не переломает.
Василис за последнюю сотню лет родилось лишь шесть — Прекрасная, Премудрая, Преволшебная, Лебедь, Лягушка и Синеглазка. Получить такое имя и не получить вместе с ним чудесную судьбу — случай настолько редкий, что лишь самые отважные давали дочерям имя чудное. Василис любили, уважали, но всё равно побаивались. Добрым нравом Василисы если и отличались, то уж хитростью и волшбой ни одна обделена не была.
Сколько бы ты добра ни творил, при первой же возможности затопчут тебя, все забыв начисто.
— Злобная у меня родня, — кивнула Остромировна, про срок в девять лет думая. — Увидали девчонку, что с ног валится, переночевать позвали, поужинать предложили, спать уложили. Звери, одно слово!
Мужи государственные — народ тоскливый: там — выпивка с мухоморами, тут — русалки с табаком, здесь — девки ненашинские и дурь заморская. А выглядеть молодцом и красавцем всем охота. И одеваться так, чтоб и скромно, и красиво, и дорого, и не ярко. Чтобы и лик, и весь образ мужу государственному приличествовали. Сивка в том знала толк. Просителю особой заботы нет: влез в правое ухо измятым бражником — из левого выпрыгнул добрым молодцем. И все довольны!
...молва — сила страшная. Вперёд тебя бежит.
— А ты чужие секреты уважаешь, — вспомнила вчерашнее Лешак...
— Уважаю, — прикусила губу рыжая, мрачнея на глазах.
Лешак села на койку, подруга легла рядом, пристроила голову ей на колени. Повторила задумчиво:
— Уважаю, Зоренька. А делать что, если мы все из секретов сотканы этих бесовых? Тут или злиться на них, или уважать!
Война — она дани требует ещё много лет после того, как закончится. Памяти, боли, снов. Тоски и разговоров. Особенно разговоров. Но только с теми, кто тоже там был, другие — не поймут.
Прежде, чем лечить других, исцели себя.