Все книги
Два человека скрывались среди барранкосов. Барранкосы – это глубокие трещины меж холмами, русло полувысохшей реки, загроможденное камнями. Люди – карабины на перевязи, патронташ под рукой – ползли под прикрытием ночи, прижимаясь к камням, понемногу преодолевая крутой подъем среди зарослей кактусов, покрытых острыми, как кинжалы, колючками. На шипах оставались клочки одежды и капли крови.
Неймлесс-Сити — городок без названия. Ничейная земля где-то на границе с Бразилией. Здесь, в одной из соломенных хижин, открытой всем ветрам и гордо именующей себя «казино», всегда полно народу. Трудяги-старатели с физиономиями беглых каторжников приходят сюда перевести дух, отрешиться от забот, хрустя засаленными колодами карт и швыряя монету или золотой песок в обмен на выпивку и дивный голос черноокой Мадьяны. Они готовы все отдать за ее песню, ее взгляд, но подойти, коснуться руки прекрасной...
Сан-Франциско накануне неслыханного события. С раннего утра этот красивый тихоокеанский город просто утопал в афишах. Его жители вообще-то привыкли к самой удивительной рекламе, но то, что происходило на этот раз, всех взволновало и даже потрясло. Улицы Фриско украсили огромные яркие плакаты, останавливая прохожих и вызывая оживленные разговоры. Реклама заинтересовала даже западных американцев, самых занятых и равнодушных людей на земле. На афишах пылали громадные, выделяющиеся на ярко-красном...
События, о которых я намерен поведать в этой книге, происходят в Мексике. Где именно? Да, можно сказать, как раз между адом и раем: с одной стороны — район с изнурительной жарой, с другой — горное плато с умеренным климатом. Ниже протянулись знаменитые Веракрус, Тампико и Матаморос с их удушающей, словно в парнике, атмосферой. Наверху же — вечная весна! Иногда, правда, бывает нестерпимо жарко. Однако жить вполне можно. А вот и девственный лес, по прихоти богача превратившийся в огромный,...
Имея личные счёты с албанским разбойником Марко, поддерживаемым Турцией и промышляющим ожесточёнными нападениями на христиан, македонец Жоаннес организует среди соотечественников сопротивление. Его маленький отряд патриотов, поддерживаемый братьями по вере из Болгарии, разрастается всё больше и больше. Кратно количеству защитников македонской земли растёт и их ненависть к творящим бесчинства...
Монография посвящена историческим аспектам противостояния Запада и Востока. Авторы постарались осуществить исторический анализ постоянной агрессии западных стран по отношению к своим восточным соседям.
Рекомендуется как учебное пособие для студентов юридических факультетов, изучающих предмет «Актуальные проблемы обеспечения национальной безопасности».
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
В этом томе представлены работы известного специалиста по культуре итальянского Возрождения, написанные в основном в 70-х годах и рассеянные по различным малодоступным изданиям. Собранные произведения обнаруживают продуманный план автора: через судьбы конкретных идей и людей автор стремится прийти к выработке новой общей концепции итальянского Возрождения как исторически неповторимого типа культуры.
Содержит нецензурную брань.
Не попаданец, не чеболь, не суперагент. Простой парень из деревни работает младшим делопроизводителем. Но мечтает о большем... Тут НЕ БУДЕТ: - Убийств и смертей (но это не точно) - Кровавых драк и погонь (тоже не точно) - Откровенных сцен 18+ (вот это точно) Зато в избытке найдётся: - развитие героя - переживания героя с самокопанием - влюблённые и не очень девушки - новые друзья - взрывы
Художественное пространство Нуна лежит где-то между кибервселенной Уильяма Гибсона и героиновыми трипами Уильяма Берроуза. И ещё Нун — бывший панк-гитарист — заворожён музыкой. «Я слушаю Шуберта, я играю на банджо и пишу киберпанковские книги», — как он сам однажды сказал о своём времяпрепровождении. «Иглой по винилу» — это текст, построенный как музыкальная композиция, эклектичная, но умело смикшированная. Как сказано в самом начале: основная часть книги написана в аналоговом режиме текучего...
После геноцида 1915 года, в ходе которого погибло более миллиона армян, тысячи турецких армян продолжали жить и работать в турецком государстве рядом со своими преследователями. Талин Суджян исследует жизнь армянских общин на фоне набирающего обороты великого проекта турецкой модернизации. В своей работе Суджян обращается к турецким государственным архивам, протоколам Армянского национального собрания, калейдоскопической серии личных дневников, мемуаров и устных историй, армянским периодическим...
Наши разговоры похожи на плеск мутной воды ≈ а оттого всё реже звучит в вагоне человеческая речь. Всё тише и безмолвней силуэты, разбросанные по иссечённой тенями коробке.
Раньше Ивашка замечал над водою и белых птиц, но потом они исчезли. Теперь птицы были исключительно чёрными. Ивашка предположил, что белым птицам не годилась в питьё чёрная вода - вот и умерли они, когда в дальнем-дальнем лесу пересох последний белый источник
Когда идёт дождь, мне хочется заправить в старую печатную машинку чистый лист и написать что-нибудь изысканно-декадентское, чтобы были Любовь и Смерть, чтобы играло танго, и лицо партнёра было загримировано под череп, чтобы в бокале уже пузырился яд, и чтобы всё это происходило на фоне декораций викторианской эпохи.
И пока вокруг нас одна только голая земля, спрессованная драглайнами в монолит и отполированная ими же до зеркального блеска, пока дни обжигающе горячи, а по ночам идёт снег, пока это всё происходит с нами - мы скованы одной цепью, и вынуждены защищать друг друга и греться друг о друга, какими бы ненавистными сейчас не казались соприкосновения.
Я говорю, что есть жизнь вне нас, что есть начало всего вне слов, что без этого остаётся только мерзость запустения. Я говорю, что с вечностью пребудут живые, потому что вечность не тлен, но торжество живого. Я говорю: пусть пылает, пусть рушится, пусть возрождается и плодоносит, потому что только в этом есть жизнь. Верни машинам машинное, людям верни вечность!
Они договорились так: ей сегодня быть принцессой, сотни лет спящей в увитой плющом башне заброшенного замка, а ему - дезертиром, только что бежавшим из окопов Первой Мировой.
Человек сидит на стуле, обрезанный границей телеэкрана до пояса. Низкое качество записи скрывает подробности его лица. Комната плохо освещена - виден только человек и журнальный столик рядом с ним. Шумовые полосы пробегают сверху вниз. Человек берёт со столика пузатый тупорылый револьвер, переламывает его и заряжает одним патроном.
...И немедленно выпил. Полбутылки пива и литр джин-тоника. Больше ничего в комнате естествоиспытателей неопределённой литературной ориентации я не обнаружил.
Решил немного похулиганить во славу Чёрной Жеки. В художественной ценности текста я сильно сомневаюсь, но это тот случай, когда участие важнее победы.
Где-то в прошлом есть неприметные развилки, превратившие тебя в то, что ты есть. Для тебя они - словно альбом с полинялыми снимками - где-то там, в сплетениях реализованных возможностей, осталась твоя человеческая сущность. Где-то там, глубоко в воплощённой необратимости, ты снова попал во власть мясной машины.
А младшему прокуратору Курту Гняштику не суждено перед смертью даже увидеть небо. Потому что вверху - зиан. Депеши передают через щель в кирпичной кладке верные властям люди. Курт читает их, надписывает резолюции - их забирают через ту же щель. Нельзя смотреть в глаза. Нельзя слышать голос. Глаза и уши - главные пути, которыми идёт зиан.
Люди и числа. Хаос и порядок. Смотри: хаос рождает порядок. Смотри: порядок провоцирует хаос. ...и жёлтые листья с обгоревшими краями.
А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской.