Инспектор Слэк имел репутацию полицейского, не ведающего сомнений. Если какая-то мысль приходила ему в голову, он был твердо уверен, что она правильная.
– Секрет Полишинеля – это секрет, который доступен всем. Но если кто-то про этот секрет ничего не знает, он так и живет в неведении – никто ему об этом секрете не говорит, ибо зачем же говорить об общеизвестном?
– Уму непостижимо, как я вас до сих пор не задушил, – заявил в ответ на эту тираду инспектор Спенс.
– Зачем люди хранят фотографии?
– Зачем? Господь их разберет! Зачем они вообще хранят вещи? Всякое старье, безделушки, хлам? Хранят – и все тут!
– Отчасти я с вами согласен. Кто-то любит хранить вещи. А кто-то, наоборот, тут же все выбрасывает. У кого какой темперамент.
– Жизнь – очень жестокая штука, – сказал Джеймс Бентли. – И очень несправедливая. На долю некоторых совсем не достается счастья.
– Знание – сила. А силу надо использовать только во благо.
– От наследственности никуда не денешься – человек ты или собака.
Шила Рендел пробормотала:
– А как же среда?
Миссис Апуорд была категорична:
– Среда, моя дорогая, здесь ни при чем. Она позволяет тебе сменить облицовку – но не более. То, что в человеке заложено, все равно остается при нем, и никуда от этого не деться.
– Я-то знаю, – сказала она. – Ведь меня саму удочерили. Мать меня отдала, и там мне, как пишет эта женщина, предоставили все возможности. Но всегда больно сознавать – даже сейчас, – что от тебя отказалась собственная мать, взяла и отдала тебя своими руками.
– Но, может, она пошла на эту жертву ради вашего же блага, – предположил Пуаро.
Проясненным взором она посмотрела на него.
– Нет, не согласна я с этим. Перед собой эти родители так и оправдываются. На деле все проще – оказывается, они просто могут без тебя обойтись… А сознавать это больно.
Надо посмотреть правде в глаза – в современную жизнь он просто не вписывается. С другой стороны, он такой же раб, как все, на более высоком уровне, но все равно раб. Его, как и всех остальных, закабалила работа. И когда настает час досуга, люди просто не знают, как им распорядиться. Отставной финансист берет в руки клюшку для гольфа, бывший лавочник сажает в огороде лук, Пуаро находит удовольствие в еде. Вот и пришли к тому, от чего ушли. Человек ест только три раза в день. А чем заполнить промежутки?
— «Прилив бывает и в делах людей. Прилив, который — если не упустишь — к богатству приведет…» Да, прилив выносит иногда на берег удачи, но ведь бывает и отлив, и он может унести вас в открытое бурное море…
— Я хочу сказать вам следующее: никогда нельзя знать, каков характер человека, пока не наступит проверка. Для большинства из нас эта проверка наступает в начале жизни. Очень рано человек сталкивается с необходимостью стоять на собственных ногах, самому встречать лицом к лицу опасности и трудности и избирать собственный путь их преодоления. Это может быть путь прямой и может быть извилистый, но, во всяком случае, человек обычно рано узнает, из какого теста он сделан.
— Дело во мне! Я изменилась. Я была в отъезде три… почти четыре года. Теперь я вернулась, но вернулась другим человеком. И это общая трагедия. Люди возвращаются домой изменившимися, должны снова приспосабливаться к прежней жизни. Нельзя уехать, жить по-иному и не измениться.
— Вы не правы, — сказал Пуаро. — Трагедия жизни состоит в том, что люди не меняются.
Она изумленно посмотрела на него, покачала головой. Он настаивал:
— Да-да. Это так.
— И я спрашиваю: каким же становится мир?
— Мир становится трудным для жизни, — медленно ответил Пуаро, — и это касается всех, кроме сильных.
— А что происходит, спрошу я вас, старший инспектор, что происходит с плющом, когда дуб, вокруг которого он вился, рухнет?
— Ну, это едва ли вопрос по моей части, — сказал Спенс.
— Вы думаете, не по вашей? А я думаю, по вашей. Характер человека, мой дорогой, не застывает. Он может набираться сил. А может и вырождаться. Каков человек наделе, становится видно только тогда, когда приходит испытание, то есть тот момент, когда вы или устоите на собственных ногах, или упадете.
— Таковы люди — нет отвратительно плохих и ангельски хороших людей.
«Да, – подумала она, – это и есть отчаяние. Холод… бесконечный холод и одиночество». До сих пор она не знала, что отчаяние – это холод. Отчаяние представлялось Мидж чем-то горячим, страстным, даже неистовым. Здесь было совсем другое. Это отчаяние – полнейший мрак, холод и одиночество. Грех отчаяния, о котором говорят священники, это леденящий грех, когда человек отторгнут от теплых, живительных контактов с людьми.
Настоящая трагедия – это когда у тебя есть все, чего ты желал.
По-моему, при благотворном влиянии можно многого добиться, не так ли, мсье Пуаро? Если мужчина чувствует, что женщина в него верит, он постарается соответствовать ее мнению о себе.
Пуаро вздохнул, но не стал возражать. Он слышал сотни женщин, приводящих те же аргументы с той же слепой верой в спасительную силу женской любви. Один раз из тысячи, цинично подумал Пуаро, эта вера может оправдаться.
– Кажется, будто смерти отказал вкус и она выбрала не того человека. Таинственный грек, богатый банкир, знаменитый детектив – как было бы естественно, если бы застрелили кого-то из них! Таинственные иностранцы могут быть замешаны в шпионаже, у богатых банкиров могут иметься родственники, выигрывавшие от их смерти, а знаменитые детективы могут представлять опасность для преступников.
– В то время как бедняга Морли не был опасен ни для кого, – мрачно вставил Джепп.
– Нет, друг мой, я не пьян. Просто я побывал у дантиста, и мне не придется делать это снова целых полгода. Это прекрасное чувство!
Выдержка, самоконтроль – качества, достойные восхищения, но приходится с сожалением признать, что иногда они уводят слишком далеко. Чувствам нужно давать выход.
Полуправда губительна. Человек должен иметь смелость смотреть в лицо фактам. Без этой смелости жизнь бессмысленна. Более всего людям вредят те, кто защищает их от правды.
Нельзя отрицать того факта, что в натуре большинства людей существует скрытая, противоречащая всему их поведению черта, проявление которой удивляет и ошеломляет даже тех, кто знает их близко. Уважаемый, строгих правил человек вдруг обнаруживает тайный, непристойный аспект казавшейся безупречной жизни. Предприимчивый делец оказывается почитателем и ценителем тонкого искусства. Жестокие, бессердечные люди являют примеры неслыханной доброты. Под великодушием и общительностью могут таиться скаредность и свирепость.
– Кто-то воскрешает старинные мелодии, кто-то – старинные постановки и костюмы. Некоторые воскрешают давние убийства.
– Фу!
– Фу… Можно и так сказать. Но человеческую природу вы этим не переделаете. Убийство – трагедия. А жажда трагедии присуща людям.
– Она была так молода… – Голос у Мередита Блейка сорвался.
Пуаро кивнул. Что имеют в виду люди, когда говорят это? Так молода… Что-то невинное, трогательное, беззащитное. Но молодость не такая! Она – другая. Молодость груба, сильна и жестока. Да, жестока! И еще она уязвима.
– Увы, повлиять на кого-то, переубедить получается так редко, – заметил Пуаро. – Когда человек все для себя решил и выбрал определенный курс, отвлечь его нелегко.