«Нет, легче жизнь отдать, чем час…»«День — для работы, вечер —
для беседы,
а ночью нужно спать».Нет, легче жизнь отдать, чем час
Сего блаженного тумана!
Ты мне велишь — единственный приказ! —
И засыпать и просыпаться — рано.Пожалуй, что и снов нельзя
Мне видеть, как глаза закрою.
Не проще ли тогда — глаза
Закрыть мне собственной рукою?Но я боюсь, что все ж не будут спать
Глаза в гробу — мертвецким сном законным.
Оставь меня. И отпусти опять:
Совенка — в ночь, бессонную — к бессонным.
В отчаянном положении нужны отчаянные меры
Я мучилась бессонницей – долго не могла забыться, подскакивала в пять утра, потом проваливалась в дурной сон до семи. И целыми днями ходила, как вареная колбаса. Мне снился Пушкин, который занимался квиллингом.
- Но ты их учишь химии?
- Я преподаю химию, а учу я - мыслить, потому что это единственное, чему можно научить.
«Чем больше народу мы исключаем, тем больше будет желающих. В этом весь смысл исключительности».
Ипохондрики болеют не реже и не чаще других.
- Знаешь, что я ненавижу в фонарях? ...они всегда заставляют думать тебя о том, чего ты не видишь. О том, что в темноте.
В полицейском участке Теренса накормили, завернули в чистое одеяло и сфотографировали на руках у хорошенькой служащей полиции. Но когда фотография появилась в газете, никто не воскликнул: «Ах, какой миленький!», никто не пожелал забрать его к себе (правда, один пожилой джентльмен написал, что не прочь забрать к себе хорошенькую служащую полиции).
Господи, каково же это – обладать подобной силой? Править собственным царством, подчинять души своей воле, жарить их заживо, если такое взбредет в голову. Да, ради такого… стоит просыпаться по утрам».
Собственно, говорить у них не было охоты. До поры до времени. Им некуда было спешить: впереди было долгое лето, которое сулило исполнение всех надежд.
Вообще интэресно. Гитлер был неудавшимся художником, я – поэтом. Народы должны опасаться личностей гуманитарных профэссий: внутри их голов бродит сумасшэствие, способное вырваться наружу, фонтанируя пеной, как шампанское.
Верить в то, что что-то существует, а затем обнаружить, что это не так –это как добраться до конца лестницы, думая, что впереди ещё одна ступенька.
Твое доверие смиряет мою гордыню, Сирен. Ибо когда ты рядом, я не могу доверять себе.
Порой и Дьявол бывает джентльменом.
Упрёки как-то легче выдержать, чем такую вот тишину. Вроде и нарушать рискованно, и терпеть невыносимо. Так и скандалили: она – драя тарелки, а я – протирая их махровым, с резвящимися поросятами, полотенцем.
Никто из ушедших не уходит слишком далеко.
Целый обед я не спускал глаз с жениха: он так ел, что страшно было смотреть.
Правила служат своей цели. Когда-то я сказала Ровене, что они как ограда для овец, но она не только удерживает овец на пастбище, где ими могут управлять пастухи. Ограда защищает от безбрежной и пугающей неизвестности. Ночь и вполовину не так страшна, когда ты в центре пушистого стада, толкаешься задом в толпе таких же ворсистых задниц, ничего особо не видишь, чувствуешь себя в безопасности и в основном нормальным.
кто-то только что альфа-самца на выгуле врубил.
На ней было платье цвета грозы, полумрака и ливня, а ожерелье было сделано из сожалений и разбитых надежд...
Если вы хотите приколотить кого-то к деревянному брусу, делать это нужно не через ладонь.
это меня они лечат, имевшую обыкновение
спать с нелюбимыми, чтоб доказать любимым,
будто клином на них белый свет не сходится,
извиваться, орать, впиваться ногтями в простыни;
это меня, подверженную обсессиям, мономаниям,
способную ждать годами, сидеть-раскачиваться,
каждым «чтобы ты сдох» говорить «пожалуйста, полюби меня».
Французский революционер Верньо, казненный собственной революцией, погибая под ножом гильотины, прокричал этот закон всех революций: «Революция, как Сатурн, пожирает своих детей! Берегитесь, боги жаждут!»
В периоды уныния я думал, что мы навечно уткнулись в бледную и упрощенную митохондриальную историю человека.
Любая хорошая мама всегда отдаст предпочтение своему ребенку, какой бы выбор перед ней ни стоял