Искусство, литература возникают не сами по себе, а принадлежат своей исторической эпохе и не могут быть от нее свободны.
Путешественников сейчас нет, одни туристы.
Помните, философ — это просто клоун мысли. Он обязан представляться мудрым, ему назначена такая роль. Каждая эпоха, каждая идея требуют, чтобы он дал доступный пониманию портрет реальности. Он пробует, обдумывает, подбирает инструменты мышления. Но он не отличается от остальных. Замаранный историей, в конечном счете он такой же человек, как все. Возможно, мысль предает помимо его воли.
Рецензии шикарные, а книгу никто не покупает. В следующий раз хорошо бы наоборот.
Вот так всегда: оттягиваешь самый приятный момент, оттягиваешь — и упускаешь навсегда. Очень обидно.
Наше время — время шума.
Мы живем в эпоху, когда вокруг всего полно и в то же время удивительно пусто.
А перечитывать - не то же, что читать, вы видите уже иное.
Не существует никакого будущего. Будущее — это то, что мы выдумываем в настоящем, дабы навести порядок в прошлом. Не живите ради будущего — только угодите не в тот лагерь, сблизитесь не с тем, с кем надо.
«Что мул, что профессор — оба скотина». Так, если я не ошибаюсь, говорят в Аргентине.
Цинизм проникает всюду, даже и в любовь.
Ад — это навсегда, и он никогда не кончается. Стоит только в него попасть, как уже не выбраться.
Вернувшись в номер, он заметил, что лужи на улице начали отливать красным. Это солнце упало с неба. Именно упало, потому что в этих широтах оно не заходит, а падает. Ровно в четверть седьмого удерживающая его резинка натягивается и через пятнадцать минут лопается. Проходит еще десять минут, оранжевый диск ныряет за горизонт — и сразу наступает ночь. За этим в Маниле нужно следить. У вас всего десять минут, чтобы поймать такси и покинуть опасную часть города, что стоило бы сделать сейчас, например.
Твоя красота так же неповторима, как отпечатки пальцев.
— А вот если я попаду в ад, то стану чертом, — вдруг резко перебил его Тотой. И сразу же заметил, как в голосе Винсенте что-то изменилось. Он неожиданно стал холодным и решительным, а Тотой знал, что это предвещает неприятности. Виновника неприятностей могли лишить бесплатного супа. — Как только я туда попаду, тут же попрошусь в черти.
— Послушай, Тотой — проворчал священник. — Ты ни на минуту не должен хотеть стать чертом. Ворота рая для чертей закрыты, и они испытывают те же муки, что и проклятые души.
— Падре, мне кажется, что его там пытают черти, — повторил Винсенте, не обращая ни малейшего внимания по попытку Тотоя перевести разговор на менее опасную тему. Он отставил миску в сторону, хотя в ней еще оставалось немного супа. — Он в аду, и ему оттуда не выбраться. По-моему, это несправедливо.
— Чертей должно быть очень много, — произнес Тотой с возрастающим беспокойством. — Ведь в аду полно места.
«- А почему здесь нельзя стоять, ро? – переводя дыхание, спросил Тотой…
- Ты снижаешь уровень.
- Уровень?
- Мы должны поддерживать определенный уровень.
- Но я же просто стою на стене.
- На стене «Макдональдса», а это частная собственность, парень!
- Понятно. А вы застрелите меня, ро? Вы застрелите, если я не спущусь?...
- Ну… - охранник сдвинул фуражку на затылок, - нет, но напущу на тебя клоуна… Он превратит тебя в кусок мяса, засунет в булочку и продаст…»
Сплетня похожа на легкий ветерок, который освежает разгоряченные от работы лица. Сплетницы собирают и разносят слухи. Им никто не верит, но все делятся с ними своими секретами, потому что нет более благодарных слушательниц.
Смерть настигнет любого, кто вздумает встать на ее пути.
— А вы просто чудесная старушка.
Мутные глаза Корасон вдруг широко раскрылись.
— Что вы сказали?
— Я сказал, что хочу пить.
— Разве вы это сказали?
— Да, — решительно подтвердил Сонни...
На некоторые вопросы, даже самые простые, есть только сложные ответы. Некоторые вещи слишком сложны, чтобы их можно было выразить просто.
Я вымирающий вид, человек из прошлого.
То, что может умереть, - прекрасно, прекраснее, чем живущий вечно единорог, самое прекрасное существо на свете.
Твое имя - это золотой колокольчик, подвешенный в моем сердце. Я разорвался бы на части, чтобы хоть однажды назвать тебя по имени.
— Только одна веревка могла бы удержать ее, — сказала она. — Та веревка, которой древние боги связали волка Фенрира. Она была сплетена из дыхания рыб, слюны птиц, женских бород, мяуканья кошки, медвежьих жил и еще из чего-то. Ах да, из корней гор. А так как ничего этого у нас нет и гномы не совьют нам веревку, то придется обойтись железной решеткой. Я погружу ее в сон. — И руки Мамаши Фортуны что-то связали в ночном воздухе, а из ее горла вырвалось несколько неприятно прозвучавших слов. Когда старуха закончила заклинание, от единорога запахло молнией.
Чтобы увидеть, недостаточно быть готовым, надо смотреть все время