And really I don’t see why you should fall foul of Maple-Durham lock, which I think a very pretty place.
It (Pangbourne) was distinctly a village still—i.e., a definite group of houses, and as pretty as might be.
The town invaded the country; but the invaders, like the warlike invaders of early days, yielded to the influence of their surroundings, and became country people; and in their turn, as they became more numerous than the townsmen, influenced them also; so that the difference between town and country grew less and less; and it was indeed this world of the country vivified by the thought and briskness of town-bred folk which has produced that happy and leisurely but eager life of which you have had a first taste.
And she stood looking thoughtfully at me still, till she had to sit down as we passed under the middle one of the row of little pointed arches of the oldest bridge across the Thames.
It has often been said, and no doubt truly, that one ages very quickly if one lives amongst unhappy people.
We set Walter ashore on the Berkshire side, amidst all the beauties of Streatley, and so went our ways into what once would have been the deeper country under the foot-hills of the White Horse
“радость и страдание не имеют ничего общего ни с раем, ни с адом. Радость и страдание… Эх! Разве религиозный экстаз ваших теологов – это не райские гурии Магомета? Множество мужчин и женщин, живущих только радостями и страданиями, разве не носят они на себе, Прендик, печать зверя, от которого произошли! Страдание и радость – они существуют для нас только до тех пор, пока мы ползаем во прахе…”
“Разве мы мыльные пузыри, выдуваемые ребенком?”
“Животное может быть свирепым или хитрым, но один только человек умеет лгать.”
“я относился к людям почти так же странно, как относился раньше к принявшим человеческий облик зверям.”
“Мне казалось, что даже я сам не разумное человеческое существо, а бедное больное животное, терзаемое какой-то странной болезнью, которая заставляет его бродить одного, подобно заблудшей овце.”
“Я удалился от шума городов и людской толпы, провожу дни среди мудрых книг, этих широких окон, открывающихся в жизнь и освещенных светлой душой тех, которые их написали.”
“Голод и слабость лишают человека мужества.”
“Многое из того, что мы называем нравственным воспитанием, есть только искусственное изменение и извращение природного инстинкта; воинственность превращается в мужественное самопожертвование, а подавленное половое влечение в религиозный экстаз.”
“Теперь он кажется мне самым глупым существом, какое я видел в жизни; он удивительнейшим образом развил в себе чисто человеческую глупость, не потеряв при этом ни одной сотой доли прирожденной обезьяньей глупости.”
“Я нигде не мог укрыться от людей; их голоса проникали сквозь окна; запертые двери были непрочной защитой. Я выходил на улицу, чтобы переломить себя, и мне казалось, что женщины, как кошки, мяукали мне вслед; кровожадные мужчины бросали на меня алчные взгляды; истомленные, бледные рабочие с усталыми глазами шли мимо меня быстрой поступью, похожие на раненых, истекающих кровью животных; странные, сгорбленные и мрачные, они бормотали что-то про себя, и беззаботные дети шли, болтая, как обезьянки. Если я заходил в какую-нибудь церковь, мне казалось (так сильна была моя болезнь), что и тут священник бормотал «большие мысли», точь-в-точь как это делал обезьяно-человек; если же я попадал в библиотеку, склоненные над книгами люди, казалось мне, подкарауливали добычу.”
“До тех пор, покуда вы можете видеть мучения, слышать стоны, и это причиняет вам боль, покуда ваши собственные страдания владеют вами, покуда на страдании основаны ваши понятия о грехе, до тех пор, говорю вам, вы животное, вы мыслите немногим яснее животного. ”
Животное может быть свирепым или хитрым, но один только человек умеет лгать.
“Боль – это просто наш советчик, она, подобно врачу, предостерегает и побуждает нас к осторожности.”
“Изучение природы делает человека в конце концов таким же безжалостным, как и сама природа”
Всё же, думается мне (а я с тех пор не раз думал об этом), знай я, что в соседней комнате кто-нибудь страдает точно так же, но молча, я отнёсся бы к этому гораздо спокойнее. Но когда страдание обретает голос и заставляет трепетать наши нервы, тогда душу переполняет жалость.
Животное может быть свирепым или хитрым, но один только человек умеет лгать.
“Человек и его творение столкнулись.”
“Как глупо устроен мир... Жизнь – такая бессмыслица!”
Многое из того, что мы называем нравственным воспитанием, есть только искусственное изменение и извращение природного инстинкта.