Нас обманывает собственное тщеславие. Женщины придают слишком большое значение единственному восхищенному взгляду.
Чем больше я наблюдаю мир, тем меньше он мне нравится.
"Я бы простила ему его гордость, не задень он мою..."
Очень мало людей, которых я действительно люблю и еще меньше тех о ком я хорошо думаю.
Наигранное прекраснодушие встречается довольно часто, чуть ли не на каждом шагу.
Удача в браке полностью зависит от игры случая. Как бы хорошо ни были известны сторонам обоюдные склонности и как бы хорошо они на первый взгляд между собой ни сочетались, - это никак не сказывается на счастье супругов. Со временем между ними возникнет неминуемый разлад, и им выпадут все положенные на их долю огорчения. И не лучше ли в таком случае как можно меньше знать недостатки человека, с которым придется провести жизнь?
Расстояние не замечаешь, если перед тобой определенная цель.
На полпути они замедлили шаг: над дорогой, в гроте скалистой стены Монте-Соляро, вся озаренная солнцем, вся в тепле и блеске его, стояла в белоснежных гипсовых одеждах и в царском венце, золотисто-ржавом от непогод, матерь божия, кроткая и милостивая, с очами, поднятыми к небу, к вечным и блаженным обителям трижды благословенного сына ее. Они обнажили головы, приложили к губам свои цевницы - и полились наивные и смиренно-радостные хвалы их солнцу, утру, ей, непорочной заступнице всех страждущих в этом злом и прекрасном мире, и рожденному от чрева ее в пещере Вифлеемской, в бедном пастушеском приюте, в далекой земле Иудиной...
Извозчик молчал, был подавлен своей беспутностью, своими пороками, - тем, что он до последней полушки проиграл ночью вое те медяки, которыми были полны его карманы. Но утро было свежее, на таком воздухе, среди моря, под утренним небом, хмель скоро улетучивается и скоро возвращается беззаботность к человеку, ...
«Что, что случилось?» – и никто не отвечал толком, никто не понимал ничего, так как люди и до сих пор еще больше всего дивятся и ни за что не хотят верить смерти.
На этом острове, две тысячи лет тому назад, жил человек, совершенно запутавшийся в своих жестоких и грязных поступках, который почему-то забрал власть над миллионами людей и который, сам растерявшись от бессмысленности этой власти и от страха, что кто-нибудь убьет его из-за угла, наделал жестокостей сверх всякой меры, - и человечество навеки запомнило его, и те, что в совокупности своей, столь же непонятно и, по существу, столь же жестоко, как и он, властвуют теперь в мире, со всего света съезжаются смотреть на остатки того каменного дома, где он жил на одном из самых крутых подъемов острова.
Сладко пахнет в Италии земля после дождя, и свой, особый запах есть у каждого ее острова!
Бесчисленные огненные глаза корабля были за снегом едва видны Дьяволу, следившему со скал Гибралтара, с каменистых ворот двух миров, за уходившим в ночь и вьюгу кораблем. Дьявол был громаден, как утес, но еще громаднее его был корабль, многоярусный, многотрубный, созданный гордыней Нового Человека со старым сердцем Вьюга билась в его снасти и широкогорлые трубы, побелевшие от снега, но он был стоек, тверд, величав и страшен. На самой верхней крыше его одиноко высились среди снежных вихрей те уютные, слабо освещенные покои, где, погруженные в чуткую и тревожную дремоту, надо всем кораблем восседал его грузный водитель, похожий на языческого идола. Он слышал тяжкие завывания и яростные взвизгивания сирены, удушаемой бурей, но успокаивал себя близостью того, в конечном итоге для него самого непонятного, что было за его стеною той большой как бы бронированной каюты, что то и дело наполнялась таинственным гулом, трепетом и сухим треском синих огней, вспыхивавших и разрывавшихся вокруг бледнолицего телеграфиста с металлическим полуобручем на голове. В самом низу, в подводной утробе "Атлантиды", тускло блистали сталью, сипели паром и сочились кипятком и маслом тысячепудовые громады котлов и всяческих других машин, той кухни, раскаляемой исподу адскими топками, в которой варилось движение корабля, - клокотали страшные в своей сосредоточенности силы, передававшиеся в самый киль его, в бесконечно длинное подземелье, в круглый туннель, слабо озаренный электричеством, где медленно, с подавляющей человеческую душу неукоснительностью, вращался в своем масленистом ложе исполинский вал, точно живое чудовище, протянувшееся в этом туннеле, похожем на жерло. А средина "Атлантиды", столовые и бальные залы ее изливали свет и радость, гудели говором нарядной толпы, благоухали свежими цветами, пели струнным оркестром. И опять мучительно извивалось и порою судорожно сталкивалась среди этой толпы, среди блеска огней, шелков, бриллиантов и обнаженных женских плеч, тонкая и гибкая пара нанятых влюбленных: грешно скромная, хорошенькая девушка с опущенными ресницами, с невинной прической и рослый молодой человек с черными, как бы приклеенными волосами, бледный от пудры, в изящнейшей лакированной обуви, в узком, с длинными фалдами, фраке - красавец, похожий на огромную пиявку. И никто не знал ни того, что уже давно наскучило этой паре притворно мучиться своей блаженной мукой под бесстыдно-грустную музыку, ни того, что стоит гроб глубоко, глубоко под ними, на дне темного трюма, в соседстве с мрачными и знойными недрами корабля, тяжко одолевающего мрак, океан, вьюгу...
... люди и до сих пор еще больше всего дивятся и ни за что не хотят верить смерти.
До этой поры он не жил, а лишь существовал, правда, очень недурно...
Он был твердо уверен, что имеет полное право на отдых, на удовольствие, на путешествие долгое и комфортабельное, и мало ли еще на что. Для такой уверенности у него был тот резон, что, во-первых, он был богат, а во-вторых, только что приступал к жизни, несмотря на свои пятьдесят восемь лет. До этой поры он не жил, а лишь существовал, правда очень недурно, но все же возлагая все надежды на будущее
и на острове было еще тихо, магазины в городе были еще закрыты. Торговал только рынок на маленькой площади - рыбой и зеленью, и были на нем одни простые люди, среди которых, как всегда, без всякого дела, стоял Лоренцо, высокий старик лодочник, беззаботный гуляка и красавец, знаменитый по всей Италии, не раз служивший моделью многим живописцам: он принес и уже продал за бесценок двух пойманных им ночью омаров, шуршавших в переднике повара того самого отеля, где ночевала семья из Сан-Франциско, и теперь мог спокойно стоять хоть до вечера, с царственной повадкой поглядывая вокруг, рисуясь своими лохмотьями, глиняной трубкой и красным шерстяным беретом, спущенным на одно ухо. А по обрывам Монте-Соляро, по древней финикийской дороге, вырубленной в скалах, по ее каменным ступенькам, спускались от Анакапри два абруццских горца. У одного под кожаным плащом была волынка, - большой козий мех с двумя дудками, у другого - нечто вроде деревянной цевницы. Шли они - и целая страна, радостная, прекрасная, солнечная, простирались под ними: и каменистые горбы острова, который почти весь лежал у их ног, и та сказочная синева, в которой плавал он, и сияющие утренние пары над морем к востоку, под ослепительным
солнцем, которое уже жарко грело, поднимаясь все выше и выше, и туманно-лазурные, еще по-утреннему зыбкие массивы Италии, ее близких и далеких гор, красоту которых бессильно выразить человеческое слово.
— Сеньорита, — обманчиво ласковым голосом протянул Ингирд, — вы понимаете, что это такое, быть личным секретарём принца?
— Уже отлично понимаю, — с горькой иронией сообщила девушка, — это значит сидеть в тёмном погребе, полном гадюк. И ждать, которой из них вздумается тебя цапнуть.
— Вы меня назвали гадюкой? — прищурился баронет.
— Она тебе польстила, — язвительно сообщил от двери усталый голос принца, и его высочество решительно шагнул в комнату.
— Если хочешь, чтоб к тебе относились по-хорошему, не стоит считать всех глупее себя. Ну и не мешало бы в ответ тоже делать окружающим что-нибудь доброе, а не гадости.
— Сеньорита секретарь, позвольте вас похитить… на время обеда.
— Позволяю, — искренне обрадовалась Илли, у нее появилось к капитану заманчивое предложение. — А куда мы пойдем?
— С каких это пор коварные похитители честно сообщают похищенным сеньоритам, куда именно намерены их увлечь?! — таинственно ухмыльнулся Гарстен, вручая девушке букет, и подмигнул начальнику канцелярии. — Если мы немного задержимся, тревоги не поднимать.
— Да мы-то поднимать не будем, — насмешливо фыркнул себе под нос наблюдательный придворный, провожая их взглядом, — но вот если проведает его высочество… то тревогу придется поднимать тебе, дружище.
— Что случилось?
— Я болван.
— Поздравляю. Наконец-то дошло.
— Ты думаешь, что меня задевает твоя язвительность?
— А я не язвлю, а констатирую факт, — спокойно пододвигая к себе чистую тарелку и начиная складывать на неё всё то, что удостоилось его высочайшего внимания, отозвался тот.
— Илли! Ты где? — позвал издали голос Седрика, и через миг он сам появился на повороте дорожки. — А, вижу! Гарстен привез корзинку первой земляники, но, пока тебя нет, не дает даже попробовать. Идем быстрее, а то Инг с принцем его убьют.
— Не вздумайте, этой клубникой он искупает свои грехи, — засмеялась Илли и торопливо поднялась со скамьи.
— Жена со способностями, это очень выгодно.
— А у вас невеста со способностями?
— Моя невеста еще бегает в коротком платье, — отмахнулся Бенгальд, — я про тебя.
— А я вообще бегаю только в мужских костюмах, — объявила Илли, — поэтому про меня не подходит.
— Вы смелая девушка, — королева тоже едва заметно улыбнулась.
— Но мне еще очень далеко до вас, — сорвалось с губ сеньориты дерзкое обвинение, и она учтиво склонила головку, как бы заранее прося прощения за эту бестактность.
— И умны не по годам, — немного прохладнее сообщила ее величество.
— Мне всегда казалось, что количество прожитых лет не имеет никакого отношения к уму, — печально призналась Илли и допила молоко.
— Видите ли, милая сеньорита, — любил беседовать с проверяющей счета девушкой немолодой сеньор Пикриус, — всё в жизни взаимосвязано и нужно только вглядеться в происходящее внимательнее, чтоб понять, как будут развиваться события дальше. Или — что именно привело к каким-то печальным результатам. Например, если я вижу, что брат моего камердинера появился в городе ранней осенью, то могу догадаться, что урожай в этом году невелик и он уже успел его убрать. А значит следующей весной в городке подорожают продукты, ведь у его соседей дела обстоят так же