О чем может говорить порядочный человек с наибольшим удовольствием? Ответ: о себе.
Я даже думаю, что самое лучшее определение человека – это: существо на двух ногах и неблагодарное.
Но, господа, кто же может своими же болезнями тщеславиться, да еще ими форсить?
Впрочем, что ж я? — все это делают; болезнями-то и тщеславятся, а я, пожалуй, и больше всех.
Говорят, от работы человек добрым и честным делается.
«Лентяй!» – да ведь это званье и назначенье, это карьера-с. Не шутите, это так. <…> Я бы себе тогда выбрал карьеру: я был бы лентяй и обжора, но не простой, а, например, сочувствующий всему прекрасному и высокому.
Но что же делать, если прямое и единственное назначение всякого умного человека есть болтовня, то есть умышленное пересыпанье из пустого в порожнее.
Свойства нашего романтика – это все понимать, все видеть и видеть часто несравненно яснее, чем видят самые положительнейшие наши умы; ни с кем и ни с чем не примиряться, но в то же время ничем и не брезгать; все обойти, всему уступить, со всеми поступить политично; постоянно не терять из виду полезную, практическую цель (какие-нибудь там казенные квартирки, пенсиончики, звездочки) усматривать эту цель через все энтузиазмы и томики лирических стишков и в то же время «и прекрасное и высокое» по гроб своей жизни в себе сохранить нерушимо, да и себя уже кстати вполне сохранить так-таки в хлопочках, как ювелирскую вещицу какую-нибудь, хотя бы, например, для пользы того же «прекрасного и высокого». Широкий человек наш романтик и первейший плут из всех наших плутов, уверяю вас в том… даже по опыту. Разумеется, все это, если романтик умен.
Научные теории полны ошибок, но их полезно совершать, потому что в конце концов они ведут к истине.
«Мы обручились без ведома дяди, который был слишком геологом для того, чтобы понимать подобные чувства».
— А как же с возвращением? — С возвращением? Ты думаешь о возвращении, когда мы еще не достигли цели!
— Я не допускаю, чтобы человек, наделенный волей, предался отчаянию, пока бьётся его сердце, пока он способен двигаться.
«Мы думаем, что книги, вместо того чтобы плесневеть за железной решеткой, вдали от любознательных глаз, должны приносить пользу, быть постоянно на виду у читателя. Поэтому-то книги у нас переходят из рук в руки, читаются и перечитываются, и зачастую книга год или два не возвращается на свое место.»
Нет ничего притягательнее бездны.
«Ах, можно ли понять женщин, молодых девушек, словом, женское сердце! Если женщина не из робких, то уж ее храбрость не имеет предела!»
«Голова ученого была неспособна понимать сердечные дела.»
«Надо думать, что под влиянием сильных страданий всякий становится полиглотом.»
«Научные теории, мой мальчик, не все безошибочны, но этим нечего смущаться, потому что в конце концов они приходят к истине.»
— Но магнитная стрелка! Магнитная стрелка, указывающая на север! Как это объяснить?
— Право, — сказал я пренебрежительно, — не нужно вовсе объяснять, это будет проще!
Ах, можно ли понять женщин, молодых девушек, словом, женское сердце! Если женщина не из робких, то уж ее храбрость не имеет предела! Рассудок не играет у женщин никакой роли…
Но, по милости неба, за великими огорчениями следуют и великие радости...
«Лекции его, согласно выражению немецкой философии, носили «субъективный» характер: он читал для себя, а не для других.»
«Вообще ученые довольно плохо принимают друг друга».
«Всякое честолюбие должно иметь свои пределы. Нельзя бороться против невозможного;»
Под влиянием сильных страданий всякий из нас становится полиглотом.
И как ни велика больница, она все же слишком мала, чтобы вместить всю степень безумия профессора Лиденброка!