"В другой раз, папочка, она взяла меня с собой на моторную яхту мистера Бантлайна – смотреть парусные гонки. Я сама попросила ее захватить меня с собой. Я сказала, что в Писконтьюте только и разговору, что об этих парусных гонках. И еще сказала, что мне хотелось бы посмотреть, действительно ли это так интересно, В этот день в гонках участвовала их дочка, Лайла. Она – самая лучшая яхтсменка в городе. Вы бы посмотрели, сколько кубков она выиграла. Они расставлены по всему дому. Хороших картин тут у них нет. У одного из соседей есть подлинный Пикассо, но я сама слышала, как этот сосед сказал, что лучше бы у него вместо этого Пикассо была такая дочка, как Лайла, которая умела бы так здорово управлять яхтой. Я подумала, не все ли ему равно, но вслух ничего не сказала. Поверьте мне, папочка, я тут у них не говорю и половины того, что думаю. Словом, отправились мы смотреть эти гонки – и вы бы послушали, как миссис Бантлайн орала и бранилась. Помните, какие слова говорил Артур Гонсалес? А миссис Бантлайн и не такие слова кричала, Артур, наверное, таких никогда и не слыхал. Мне еще ни разу не приходилось видеть, чтобы дама так выходила из себя и так злилась. Про меня она и забыла. Она была похожа на ведьму, искусанную бешеной собакой. Можно было подумать, что судьба всего мира зависит от этих загорелых детей на красивых белых яхточках. Вдруг она. вспомнила, что я все слышу и что не стоило при мне кричать всякие гадкие слова.
– Постарайся понять, почему мы все так волнуемся, – сказала она. – Ведь Лайла вот-вот может выиграть „Кубок Командира“.
– О, – сказала я. – Теперь мне все понятно, – честное слово, папочка, больше я ничего не говорила, но по глазам, наверное, было что-то заметно.
Главное, что меня поражает в этих людях, – это вовсе не то, что они такие невежественные или такие алкоголики. Удивительней всего, что они думают, будто все на свете – подарок бедным людям от них или от их предков. В первый день моего приезда миссис Бантлайн провела меня на боковую террасу, посмотреть закат. Я посмотрела и сказала, что мне очень нравится, но она ждала, что я должна что-то ей сказать. Но я никак не могла придумать, что мне еще полагается говорить, и я сказала довольно глупую фразу: „Спасибо вам за это“. Оказалось, что она именно этого и ждала. „Пожалуйста!“ – сказала она. После этого я уже благодарила ее за океан, за луну, за звезды в небе и даже за Конституцию Соединенных Штатов.
Может быть, я очень нехорошая и глупая и потому не понимаю, как можно жить в этом Писконтьюте. Может быть, я просто та свинья, перед которой нечего „метать бисер“, но мне никак не понять, почему так выходит. Я хочу домой. Пишите мне поскорее. Я вас очень люблю.
Селина.
P. S. Кто же на самом деле правит этой безумной страной? Уж конечно, не эти ничтожества».
На обложке была и фотография Траута – пожилого человека с окладистой черной бородой. У него был вид испуганного, уже немолодого Христа, которому казнь на кресте заменили пожизненным заключением.-...Ну что такому человеку делать в бюро по приему премиальных талончиков?
– Гасить талончики, – мягко сказал Траут.
– Мистер Траут, – спросил Элиот, – а где ваша борода?
– Вы же первым делом спросили меня про бороду.
– Ну, расскажите еще раз.
– Я голодал, совсем упал духом. Приятель сказал, что есть работа. Я сбрил бороду, пошел в это бюро, и меня взяли на работу.
– Пожалуй, вас не взяли бы с такой бородой.
– Я бы все равно ее сбрил, даже если бы меня и взяли.
– Почему?
– Подумайте, какое кощунство – с лицом Спасителя гасить талончики!
У него был вид испуганного, уже немолодого Христа, которому казнь на кресте заменили пожизненным заключением.
Деньги – это концентрат Утопии.
Жизнь и так трудная штука, зачем же людям еще мучиться из-за каких-то денег?
Есть причины для того, чтобы все было так, как оно есть.
Тебе что, мало подвигов? Прикинь: ты убил двух свихнувшихся на власти волшебников, спас сотню свихнувшихся на власти волшебников... ты и так герой.
— Они что, не понимают, насколько они уязвимы? — фыркнул он, когда мы миновали последний домик. — У них же нет совершенно никакой защиты. Любая магическая атака — и они окажутся беспомощны.— Возможно, для них это не самый больной вопрос, — намекнул я. — Им и без этого есть о чём беспокоиться. Например, как прокормить себя и семью. Боюсь, как раз этому тебя не учили.
— Ну это зеркало и волынит, — заметил Бартимеус. — Слушай, ты точно уверен, что оно работает?— Конечно! Просто задание трудное, и его мгновенно не выполнишь. А ты не думай, что легко отделался. Когда мы отыщем это поместье, ты отправишься туда и изучишь его. Посмотришь, что там происходит. Лавлейс наверняка заготовил какую-нибудь ловушку.— Я бы сказал, что для того, чтоб одурачить всех тех волшебников, которые туда заявятся в среду, нужна очень хитроумная ловушка. Слушай, ты бы хоть потряс его, что ли?— Говорю тебе, оно работает! Ага, вот!
— Не могу.— Почему?— Я… я в долгу перед моим наставником. Он был хорошим человеком…— Нет, не был. И причина вовсе не в этом. — Теперь джинн шептал прямо Натаниэлю на ухо. — Тебя ведет не честь и не справедливость, мальчик, а чувство вины. Ты не в силах ответить за последствия твоих поступков. Ты пытаешься позабыть о том, что ты сделал со своим наставником и его женой. Ну что ж, если вы, люди, предпочитаете страдать — это ваше дело. Но меня увольте.
В этот момент я был полевкой. Мне хотелось бы выглядеть величественно и невозмутимо, но у мышей почему-то всегда обиженный вид.
— Мне хуже, чем тебе! — не выдержав, огрызнулся я, когда он особенно разнылся. — Я мог бы перелететь это всё за пять минут, а вместо этого составляю тебе компанию. Ползать в грязи — это твоя привилегия по праву рождения, человек, а вовсе не моя.
Кто стремится к силе и безопасности, должен хранить тайну.
На меня усадьба особого впечатления не произвела. После того, как поучаствуешь в возведении нескольких самых величественных зданий мира и сумеешь дать архитекторам несколько полезных советов*, уже не станешь восхищённо присвистывать при виде второразрядного викторианского поместья, стилизованного под готику.
___________________
* Правда, их не всегда принимали. Взгляните хоть на Пизанскую башню.
— Да что с тобой такое? — задыхаясь, пропыхтел бес. — Другие волшебники пользуются зеркалами, чтобы подглядывать за какой-нибудь красоткой в ванной. Так нет же! Для тебя это слишком просто!
— ... Я велю тебе… — А у тебя ничего не слипнется? — Я велю тебе… — Облезешь и неровно обрастешь!
Если я нарушу эту клятву, пусть верблюды втопчут меня в песок и пусть меня разбросают по полям вместе с навозом! - Это древняя египетская клятва. Будьте с ней поосторожнее - она неизменно срабатывает.
Второе золотое правило бегства гласит: никогда не издавай звуков, без которых можно обойтись.
«Великолепный подарок из Лондона, мировой столицы магии!» — кричала этикетка на обороте зеркала. «Сделано в Тайва…»
Слишком сильно ненавидеть — вредно.
Если на кону целостность твоей шкуры, бегство — вполне приемлемый выход из положения.
— Так ты что, не умер? — поинтересовался бес.
— Нет.
— Жаль!
— Прекрати вертеться! — прикрикнул на него Натаниэль. — У меня для тебя поручение.
— Одну секунду, — отозвался бес и резко затормозил. — Кто это с тобой?
— Бартимеус, ещё один мой раб.
— То есть ему нравится так думать, — отозвался джинн.
Бес нахмурился.
— Бартимеус? Тот самый, который сидел в Тауэре?
— Да.
— Он что, не умер?
— Нет.
— Жаль.
"Ты слишком умен — отсюда все твои неприятности."
Магическая сигнализация не сработала, хотя я раз пять ударился головой об камень. (Об пять разных камней, а не пять раз об один и тот же. Это я так, на всякий случай уточняю. Люди иногда бывают поразительно тупыми)
Свобода – это иллюзия. За нее всегда приходится платить.