легче всего осуществимы именно те мечты, в которых не сомневаются.
Деньги не главное дело, но важнейшее из второстепенных.
Марк Твен однажды с присущей ему простотой заметил: «Верное слово отличается от подходящего, как светило от светляка». Схохмил он неплохо, но кое-что упустил. В те долгие месяцы на Небесных Вратах, когда я бился над началом своих «Песней», мне открылось, что находка верного слова отличается от монотонного перебора подходящих, как вспышка сверхновой от тусклого огонька Веги-Прим.
Сегодняшние люди даже представить себе не могут, сколько понадобилось усилий, чтобы создать все эти слова, но труднее всего, наверное, было понять, что они вообще нужны, потом определиться с обозначением соответствующих им действий и, наконец, что ещё и сейчас не совсем понятно, представить себе среднесрочные и долгосрочные последствия определённых действий и определённых слов. В сравнении с этим, вопреки категоричному утверждению, высказанному накануне здравым смыслом, изобретение колеса представляется не более чем случайной удачей, как и открытие закона всемирного тяготения, произошедшее лишь потому, что какое-то яблоко угораздило свалиться прямо на голову Ньютону. Колесо было изобретено и навсегда таким и осталось, в то время как слова, и вышеуказанные, и все другие, пришли в наш мир с туманным и неясным предназначением, являясь фонетическими и морфологическими образованиями, имеющими непостоянный, меняющийся во времени смысл, хотя, благодаря, может быть, ореолу, полученному ими на заре своего рождения, они упорно желают казаться не только самими собой или тем, что составляет их изменчивый смысл, но ещё и бессмертными, неистребимыми, вечными, в зависимости от вкусов того, кто берётся их классифицировать. Это их врождённое свойство, с которым они не могут и не умеют бороться, приводит с течением времени к серьёзнейшей и, возможно, неразрешимой проблеме в сфере коммуникации, как коллективной, всеобщей, так и происходящей между двумя людьми, к чудовищной неразберихе, когда слова желают присваивать себе то, что раньше они, более или менее удачно, пытались выразить...
Что началось с духов, кончилось поистине вселенской вонью… нечто порой выплескивается из нас наружу, нечто, живущее в нас и до поры затаенное, потребляющее наш воздух и нашу пищу, глядящее из глубины наших глаз, и когда оно вступает в игру, никто не остается в стороне; одержимые, мы бешено кидаемся друг на друга, нечто тьмой заливает нам глаза и вкладывает в руки настоящее оружие - мое нечто на твое нечто, соседское нечто на соседское нечто, нечто-брат на нечто-брата, нечто-дитя на нечто-дитя.
...мы глядим в вышину и надеемся, что звезды глядят оттуда на нас, мы молимся о путеводной звезде, прочерчивающей в небе путь нашей судьбы, но это гордыня наша и ничего больше. Мы смотрим на галактики и влюбляемся, но для Вселенной мы значим куда меньше, чем она для нас, и звезды остаются на своих кругах, как бы мы ни мечтали об ином. Да, конечно, если достаточно долго взирать на небесное колесо, можно увидеть вспышку падающего и умирающего метеора. Но это не та звезда, за которой стоит следовать, – просто камень, которому не повезло. Судьбы наши здесь, на земле, и нет для нас путеводных звезд.
Дул холодный северный ветер. Тяжелые серо-синие тучи так низко нависали над землей, что касались вершин холмов.
Звезды над нашими головами начали угасать,рассвет,крадучись,как лев,выслеживающий стадо антилоп,стал приближаться к нам.
От каких же мелких человеческих чувств зависят иногда судьбы народов!
У любого народа, при любом уровне развития, даже у самых примитивных племен, лекарь и врач пользуются особым почетом и уважением.
Помню, я где-то читала, что если у вас есть птица, которая долго живет в клетке, она не вылетит из этой клетки, даже если вы не закроете дверцу. Раньше мне было это непонятно.
И кстати, нельзя отказать себе в удовольствии напомнить, что смерть - сама по себе, одна, без посторонней помощи - всегда убивает гораздо меньше, нежели человек.
Крофорд, весьма осторожный в своих желаниях, знал, как хочется ему быть мудрым. Он понимал, что стареющий мужчина может уйти в этом желании настолько далеко, что в конце концов создаст свою собственную, мнимую мудрость. А это убийственно для поверивших в него молодых. Поэтому он говорил очень сдержанно и только о том, что хорошо знал.
Когда ребенок о чем-нибудь спрашивает, ради всего святого, не увиливай, а отвечай. И не заговаривай зубы. Дети есть дети, но они замечают увертки не хуже взрослых, и всякая увертка только сбивает их с толку.
Вульф, уткнув нос в средний ящик стола, подсчитывал пробки от пивных бутылок, чтобы знать, сколько он выпил с воскресенья.
— Ну нет, этого не может быть… Статистика всегда врёт, — проворчал он, закрывая наконец ящик…
Клара Фокс:— Знаете, мистер Гудвин, весь ваш дом — это вопиющее проявление женоненавистничества. Он просто отрицает право женщин на существование. Порядок везде идеальный, еда великолепная, никаких следов пыли, и при этом нет даже намёка на женское присутствие. Никогда не была домохозяйкой, но чувствую во всём этом вызов моему самолюбию.
Гудвин:Какой смысл держать оборону, если враг уже в доме?
Действительно, жизнь — это сплошные неприятности. Поэтому единственное, чего мы можем в ней добиться, это возможности выбирать между большей и меньшей неприятностью.
Мы всегда больше гордимся своим везением, чем своими достоинствами. Как же - улыбка Фортуны!
Вулф не обращал на меня никакого внимания. Впрочем, я и не рассчитывал, что он будет отвлекаться во время своих упражнений. Лечебная физкультура - дело серьезное. Кстати, в распорядке дня она появилась недавно - после того как он решил, что весит чересчур много (Тихому океану, видите ли, показалось, что нельзя быть таким полноводным).
Мы ведь всегда больше гордимся своим везением, чем своими достоинствами.
— Прекрасно! — одобрил Вульф. — Полиция заслуживает нашей общей благодарности. Если бы не полиция, мистер Фольц, мы, частные сыщики, сидели бы сложа руки и напрасно ждали клиентов.
— Спасибо за комплимент, — Слим [Фольц] поднялся. — Хотя, кроме комплимента, я почти ничего у вас не раздобыл. Никакой информации...
Я сел за машинку, открыл свой блокнот и отстучал письмо. Слова «Уважаемый господин Клайверс» вызвали у меня улыбку, но должен признаться: если бы Вульф предоставил мне право самому выбирать обращение, я бы немножко растерялся и, возможно, написал бы что-нибудь вроде: «Любезный маркиз!»
Гудвин:У полицейских и репортёров есть один общий недостаток: и те, и другие не выносят, когда кто-то знает больше, чем они.
Так подогрей же мою досаду и поддержи меня в решительной битве с остатками любви к ней, дабы они не подавали голоса в ее защиту.