Говорят, что ты никогда толком не знаешь, где находится твой предел, пока не переступишь через него.
Иногда самое лучшее, что ты можешь сделать для человека, - это отказаться от него.
Ты никогда не знаешь, на что способна, пока жизнь не ткнёт тебя носом в факты, с которыми не поспоришь.
Когда не знаешь, чего ожидать от мужчины, - это великолепно. Сбивает дыхание, томит, путает.
Я бы поместила это эпиграфом к 4-й части цикла.
— Антон, ты слова-то выбирай. Сортир, уроды, задница. Не со сверстником разговариваешь, — Корольков поморщился.
Нет ничего тяжелее бессилия родителей перед лицом страдания детей.
не страшно признать свой страх, страшно не признать и быть вынужденным пройти через него вновь
Молчание — прекрасная тактика, молчанием можно вывести человека на эмоции, влюбить его в себя, или оттолкнуть.
Способный смотреть на мир с юмором ошибается реже тех, кто всё воспринимает всерьёз.
Есть такие женщины (да, впрочем, и мужчины), которые стараются своего партнёра прогнуть. Раз прогнула, два — прогнула… и будет гнуть до того, пока он не сломается. Тогда она его выбросит, он ей сломанный уже не интересен, а сама следующую жертву искать будет.
«Оптимизм закончился. Осталось выбросить пустую бутылку»
Живи по совести, делай, что должен, и не нарушай этих правил при попытках изменить неподвластное тебе.
Все в этом мире вращается по кругу. Делаешь зло – получаешь зло. Все просто.
— О боги великие, ты нашла очередного сиротинушку?! Ты посмотри какой он огромный! Мы такого не прокормим, ну почему ты не можешь найти какую-нибудь голодную мышку: маленькую и не занимающий много места!
Родительская любовь самая страшная вещь на свете: она может вознести к небесам или уничтожить полностью, оставив после себя лишь выжженную землю. Родители могут дать ребенку крылья, а могут отрезать их, потребовав после этого благодарности.
Так устроена наша психология: мы начинаем думать о необходимости изменений только под воздействием определенных факторов. Когда все в порядке, организм отключает функцию страха и инстинкт самосохранения.
Есть, что вспомнить, но маме нечего рассказать
– Что вам от меня надо? – Она вдруг разозлилась. В конце концов, пора заканчивать этот цирк.
– Да особо ничего. Заметил вас в метро, потом вышел, смотрю – снова вы.
– Что значит – снова я? Вы меня преследуете? – Нужно говорить правду в лоб, тогда наверняка смутится. Но парень не смутился. Наоборот, расплылся в очаровательной улыбке и только кивнул.
Когда что-то делаешь — проще. Когда заняты руки — сердце меньше болит.
От отца-графа Мишка унаследовал высокую нескладную фигуру и длинный острый нос, за который он и получил своё прозвище; от матери – огромные чёрные глаза, улыбку – широкую, ясную, открывающую прекрасные зубы, – и неунывающий характер. Сутуловатый, глазастый, длинноносый мальчишка командовал ватагой цыганских детей, был неистощим на выдумки, очень любил рассказывать истории из прочитанных книг – а читал он много, – и возле него всегда крутились благодарные слушатели. Рассказывал Мишка и в самом деле здорово, на разные голоса. Хрипло басил, изображая пушкинского Попа, пищал противным голосом мачехи из сказок, скрипел лесной корягой в роли Бабы-яги и утробно, жутко гудел Вием: «Подымите мне веки! Не вижу!» Впечатлительной Нине после этого не удавалось заснуть до полуночи, и она, боясь лечь в постель, сидела на кухне под лампой – в компании того же Мишки, забавлявшего её «театром теней». У Скворечико были пальцы прирождённого гитариста – длинные, худые, подвижные.
– Наша Гапка, когда тяжелая ходила, гвозди кованые у отца выпрашивала и сосала! Клянусь, с утра до ночи! Сына так и зовет теперь – Саструно! И, главное, чаялэ, так оно и есть – железный! Надорвуся скоро вся его таскать! У, идол, когда пойдет только, вздохну слободно! Поднялся хохот. Упомянутый голый «идол» тоже захихикал, блестя двумя горошинками зубов и не забывая при этом теребить бусы на шее юной тетки.
Потом она каким-то образом очутилась под ним в своем распахнутом, намокшем в снегу манто, с алыми щеками и хитрым взглядом, и все вокруг — превратившийся в белую сказку лес, бледное зимнее солнце над головами, ясное голубое небо, чистый морозный воздух, перезвон цирховийских колоколов в далекой дали, — весь мир для него отодвинулся и перестал существовать по сравнению с простым неискушенным счастьем держать ее в руках, быть с ней рядом. Рабом, солдатом, императором — кем угодно, только рядом с ней, и чтобы она так же заливисто смеялась, как сегодня.
Губы едва касаются моих, ласково скользят по щекам и следуют дальше на шею. Его вдохи холодят мою кожу, а выдохи обжигают. Не смея сопротивляться, прислушиваюсь к этим ощущениям. Но он ничего не делает больше. Мне кажется, тоже засыпает, и, успокоившись, я снова уплываю в горячие обрывки снов.
Повернув согнутую тетку лицом к выходу и, уперевшись коленом в ее зaд, я толкнулa нaхaлку, зaкрывaя зa ней дверь.
Дaльше последовaли ссоры и дрaки с детьми, тaкими же, кaк и я, обделенными внимaнием и зaботой. Кого-то зaбирaли семьи, но в основном это были мaльчики и девочки помлaдше.