Плоть - это огонь. Огонь, который создал Бог. Если огонь находится там, где ему положено, он может обогревать дом, он может служить человеку. Но вырвавшийся наружу, он сжигает этот дом и губит того же человека.
Разумеется, не смог бы Отец из притчи о блудном сыне обнять своего сына, если бы тот не вернулся. Не смог бы дать ему новую одежду, надеть на его палец прекрасный перстень, не смог бы устроить в его честь пир, если бы тот каялся, не придя к Отцу, сидя перед корытом, в котором кормил свиней. Идти к Отцу — значит прийти к покаянию, все пересмотреть, принять какие-то решения, это значит научиться отличать важнейшее, главное, драгоценное, священное от второстепенного.
...когда христианство не насаждалось насильно, а свободно проповедовалось апостолами и их приемниками - оно победило. Оно победило только тем, что христиане оказались самыми добрыми, самыми честными, самыми сильными людьми, на которых язычники смотрели с завистью, поступкам которых они удивлялись! Как магнитом Церкось притягивала к себе язычников, и именно потому, что в ней торжествовали человечность, доброта, служение, чистота!
Есть чудеса? Да! Постоянное чудо, самое большое чудо - это когда Бог поворачивает сердце. Нам не надо таких чудес, чтоб море расступалось перед нами. У нас гораздо более тяжкое, непроходимое море - нашей гордыни, нашей самости, нашего противления. Вот это море должно расступиться. Когда мы бываем бездумны, легкомысленны, беспечны, болтливы, невоздержанны, злобны, мелочны, мелочны, бесконечно мелочны.
Я знал одну женщину, которая собирала антирелигиозную литературу, вырезала оттуда ножницами строки — цитаты из Священного Писания или из каких‑то других книг Божиих – наклеивала их себе в тетрадку, и так появилось у нее самодельное Слово Божие.
— А комедии ты не любишь?
Заноза хмыкнул.
— Они не смешные, — сказал он после короткого раздумья. — Большинство из них. В реальности то, над чем там смеются, или грустно или противно. Нет, не люблю.
Выйти из спальни на закате и обнаружить под дверями упыря с ноутбуком – верный признак того, что ночь спокойной не будет. А когда под дверью обнаруживаются сразу двое: упырь и Слуга, и оба с ноутбуками, это – к апокалипсису. Или, по крайней мере, к снегопаду.
...
Выйти из спальни на закате и обнаружить под дверями упыря с ноутбуком – верный признак того, что ночь спокойной не будет. А когда под дверью обнаруживаются сразу двое: упырь и гигантская собака, вроде русского черного терьера, только еще больше – значительно больше – это к изгнанию кого-то из дома в собачий приют. Вместе с собакой.
Вежливый. Настоящий джентльмен. Когда не упырь.
Из этого короткого и не очень понятного диалога Заноза уяснил главное: на Тарвуде нет привычного ему оружия, и второстепенное: Лэа и Мартин безоружными ходили охотиться на дракона. Какая новость хуже — невозможность стрелять или неадекватность работодателей, он не знал. Решил, что обе плохи.
Там, где ты ничего не можешь и всё такое... делай то, что можешь.
...для привлечения внимания все средства хороши, начиная с вызывающей одежды и заканчивая вызывающей репутацией.
— Вы двое не собираетесь проиметь мне мозги на тему «место женщины на кухне»? — На кухне место поварам.
Нельзя делать охренительно то, что тебе не нравится. Нельзя охренительно стрелять, если не любишь убивать.
— Хм, кто-нибудь ещё знает что-нибудь невероятное, кроме любви?
— Для невероятного как-то буднично, — заметила Лэа, не отрываясь от изучения карты.
— Любовь — буднично? А что тогда невероятно?
— Ну... — она подняла взгляд от монитора, — могущественные враги, смертельная опасность, не знаю, что-нибудь эпическое.
— У каждого, кто протянет больше ста лет на виду, а не шхерясь по подвалам, появятся могущественные враги, которые будут представлять смертельную опасность. И я всё равно не измыслю ничего более эпического, чем капитуляция фашистсткой Германии в тысяча девятьсот сорок пятом. Неа, — Заноза помотал головой, — и в жизни, и в смерти, самое невероятное, что может случиться с разумным существом, это любовь.
— Ну а что? Ты же сам говорил! Если ты без него жить не можешь, что прикажешь думать!
— Что я мёртвый? — предположил Заноза. — Что я его люблю? Что у меня никого ближе нет? Что мы с тобой под словом «дружба» понимаем разные вещи, и что я знаю больше значений слова «любовь»?
— Нет. Ты не хочешь от меня избавляться. Ты меня любишь.
— Да я тебя с трудом терплю! — рыкнул Хасан. И это была чистая правда.
Заноза невозмутимо пожал плечами:
— Одно другому не мешает.
И это тоже была чистая правда.
— Русский — очень сложный язык, — заметил он дипломатично.
— Не бывает сложных языков, — отрезал Заноза. — Бывают непроизносимые.
— Я не боюсь огня, я его очень не люблю. — Панически не любишь. Угу.
Любят люди залезать с сапогами в чужую душу и топтать ее.
Всегда и навеки человек совсем одинок и совершенно один. Потому и всякая любовь есть ложь.
Немцы всегда фигурируют в роли людей, делающих невозможные вещи возможными.
Ошибки природы будут исправляться, и каждый человек получит тот пол, которого желает его душа.
Она чувствовала, что едва ли заснет, и приняла три большие таблетки героина.
Ощущение, будто нечто катится, катится и никакой Бог на небе не может уже это остановить.
– ...это – скверная мудрость, которую ты теперь от меня получишь. С ее помощью ты совсем изгадишь себе жизнь. Существует только одно: собственное «я». Это означает: ни к чему серьезному не надо относиться серьезно. Серьезно можно относиться только к мелко-будничному: к спорту или приобретению денег, политике, вину или искусству, что бы там ни было. Относись серьезно к своим туалетам, Приблудная Птичка, к своей прислуге, – но смейся над жизнью. И над смертью, и над любовью, и над Богом. Смейся над этим, Приблудная Птичка, остроумничай, если способна!